Матюшкин Осип Макарович 
(брат деда Владимира Щербинина)

Matyushkin Osip Makarovich
(Grandfather's brother Vladimir Shcherbinina

 

Краткая биография моей жизни

Brief biography of my life

 

Начал я писать в 1923(?) году, и сколь мог припомнить — все описал, и сегодня, 21 апреля 1928 года, я начал списывать со старой книги в эту.

И вот начну с семи лет моего возраста. Когда мне было семь лет, я жил с матерью и сестрой Нэлой в деревне Сидорово (ныне Курагинский район, прим. О.В.). Жили вместе с дедушкой материного отца. А мой отец в то время жил на Амурской. И вот в 1907 году мой отец приехал в деревню, где жили мы. Мне в то время был девятый год, а сестре — 5 лет. По приезде в деревню, отец прожил всего лишь две недели, и решил ехать опять на Амур.

Итак, сборы были недолги, сгрузили вещи на телегу и с Богом в путь. И через двое суток мы приехали в город Минусинск. В Минусинске остановились на постоялом дворе, и, прожив несколько дней, сели на пароход, который шел в город Красноярск. Через несколько дней доехали до Красноярска, сошли с парохода, наняли извозчика и перевезли вещи на вокзал. На вокзале переночевали одну ночь и сели на поезд, отправились по направлению к Сретенску. Сколько времени мы ехали до Сретенска, я не помню. Но по пути я много видел интересного по сравнению с деревенской жизнью. В пути на поезде мне очень нравилось, когда подъезжаешь к станции, и как только поезд остановится на станции, выбегаешь из вагона, и с чайником в руке бежишь за кипяченой водой (за кипятком). И пробегаешь мимо рядов торговок, которые с радостною улыбкой предлагают что-либо купить: пирожок, шанежку, курочку или молочка — словом, что только душа желает. И налив кипятка в чайник, идешь обратно, и, купив что-нибудь покушать, возвращаешься обратно в вагон. Поезд трогается далее, пассажиры начинают раскладывать кушанья и пить чай. Итак, на поезде время проходит нескучно, но всему приходит конец, так и нам.

Мы доезжаем до города Сретенска, выходим с поезда и переезжаем на квартиру, проживаем в Сретенске до первого отходящего парохода, который шел в Хабаровск. Река, по которой мы плыли, Амур (прим. О.В., сначала плыли по Шилке, притоку Амура). На том пароходе мы доехали до города Благовещенска. И так же, как на поезде, и здесь есть, что вспоминать. Так же, как пароход только пристанет к берегу, то на берегу, торговки уже ждут пассажиров. А еще я запомнил, проезжая на пароходе ночью мимо горючей горы на Амуре, я долго смотрел на удаляющуюся горючую гору, и видел, как огоньки мелькали то там, то сям.

Итак, мы доплыли до г. Благовещенска, он расположен на берегу Амура, так же как и Сретенск, только та разница, что Сретенск расположен по обе стороны реки, а Благовещенск – на одном берегу, а другой берег китайский. По приезде в Благовещенск, остановились на постоялом дворе, и, прожив на постоялом дворе неделю, переехали на квартиру на окраине города, название места – Брюхановка. Вскоре, как мы перешли на квартиру, началась осенняя сырая погода, и начались холода, а потом и снег. И проживши месяца три, отец с одним человеком…(далее четыре строки вымараны, прим.О.В.) Прошло несколько недель…(снова стертые три строки).

…прожив до весны (1908 г.), весною поехали на прииски на Алекминския ( другие названия позабыл). Как доехали до приисков, не помню, но по приезде на прииск, помню, поселились сперва в бараках, а потом из коры сделал отец будку. Отец работал в забоях. И так прожили до осени. К осени отец через маленький скандал оставил прииски и надумал ехать на Ленские прииски.

Путь на Ленские прииски был нелегкий. Сперва мы с этих приисков поехали на лошадях, доехали до Амура, но не помню до какого города, сели на пароход, и на пароходе доехали до Сретенска. В Сретенске сели на поезд и доехали на поезде до Иркутска. В Иркутске отдохнули, потом наняли подводу до Жигаловой (Жигалово, прим.О.В.). От Иркутска до Жигаловой мы проехали приблизительно дней семь…(точно не помню), но помню, что эта езда на лошадях под конец так мне надоела, да еще были дождливые дни, так что долго тот будет помнить, кто ездит на лошадях в такую погоду. Но все бывает не вечно и одно сменяет другое.

Итак, по приезде в Жигалову, мы узнали, что по случаю мелкой воды пароходы не ходят. Тогда отец купил большую лодку, и запаслись провизией, и отплыли от берега, и поплыли вниз по реке Лене. Путь нам предстоял довольно долгий и очень опасный. Ночевать нам приходилось на берегу где попало. Если попадали какие-нибудь сенокосные балаганы вечером, то мы ночевали в них. Путь был очень опасный, так как река совершенно незнакома, другой раз не знаешь по какому течению направить лодку, а также то и смотри, наскочишь на подводный камень или еще что. Не раз садились на мель, но это не опасно, и не раз наскакивали на подводные камни. Но я помню как сейчас, раз мы около глубокого берега наскочили на что-то под водой, и как только мы удержались, чтоб не опрокинуться, просто удивительно, и что делать, мы сидим на чем-то, лодка крутится, но сорваться не может. Мы притаили дыхание, а отец старается, чтобы в лодку не попала вода, и после нескольких тяжелых минут отцу как-то удалось сорвать лодку, уже почти была полной. И люди, работавшие в поле и ночевавшие на берегу, думали, что мы опрокинемся с лодкой. Мы переночевали с ними и наутро снова поплыли дальше. Нам попадались навстречу люди, ехавшие на барках или больших лодках, которые лошади тянули вверх по течению, и говорили, что вы, мол, сейчас плывете по течению, но, а обратно, мол, ведь против течения. Словом, стращали всяко.

Итак, мы после тринадцатидневного плавания доплыли до городка Керенска. Слезли с лодки, а лодку продали за бесценок. Отец отсюда поехал уже на пароходе. От Керенска до Ленских приисков еще дня четыре на пароходе и два дня на лошадях. А мы с матерью остались в Керенске. Мать несколько времени служила в прислугах у жидов, а меня отдали учиться к чирошнику (сапожнику, прим.О.В.). Прожили до весны 1909 года. Мать и сестра уехали весной к отцу на Ленский прииск, а я остался у чирошника в учениках, хозяин был поляк, очень хороший человек. И хозяюшка тоже была славная женщина. У них своих детей не было, и они любили меня как родного сына, и до осени я прожил у них очень хорошо. А осенью с последним пароходом вернулся с приисков отец. Он с приисков рассчитался по случаю болезни. Пароход, на котором он ехал, стоял в Керенске всего лишь часа три. Хозяин с хозяйкой собрали мои манатки (вещи) и отвезли на пароход. И им очень не хотелось расставаться со мной. Когда пароход отплывал от берега, я видел у моих хозяев слезы на глазах, и хозяйка, не скрываясь, горько плакала, но и мне их очень было жаль.

Пароход отплыл от берега и направился вверх по течению по направлению в Жигалову. Река была очень мелкая, хотя и пароход был малый, все же пароходу было очень трудно. И не один раз он садился на мель, и также не раз его приходилось пассажирам стаскивать с мели веревками, а также не раз приходилось пассажирам сходить с парохода на берег и идти вдоль берега, для того, чтобы облегчить вес парохода. Итак, мы до Жигаловой доехали благополучно. Помню как сейчас, подъезжая с версту или две, много нас высадили на берег, чтоб облегчить пароход, и мы вдоль берега по дороге приближались к городу. Впереди меня шла женщина с нашего парохода. И вот слышу сзади стук колес и смотрю едет мужчина, совершенно пьяный, и бичом хлещет свою лошадь. Лошадь бежит сколь есть мочи. Он же качаясь, дергая вожжи, направил лошадь на женщину. И все произошло так быстро, трудно было рассмотреть, но я видел, как она упала около ног лошади, и как ее ударило по голове или плечу передней осью, она перевернулась, потом еще ее перевернуло раза два или три, она каталась как мяч. Мы подскочили, подняли ее, она была вся в синяках. И так как она была в беременном состоянии, то ее немедленно отправили в больницу, а пьяного мужика поколотили немного, но помочь нельзя теперь.

Итак, мы прибыли в Жигалову, а из Жигаловой с обозом отправились в Иркутск. Нелегко достался нам переезд до Иркутска, так как была грязь, дождь и снег вместе. По приезде в Иркутск выпал снег, меня снова отдали в ученики к чирошнику, но хозяин уже был не такой, как старые мои хозяева в Керенске. Месяца через два или три отец поехал искать работу, а мать с сестрой остались на квартире. Через несколько недель мать поступила к одному лавочнику помогать хозяйке в доме по хозяйству. Хозяева у нее были хорошие люди, но по злу одного сыщика попали под суд.

Итак, прожив до весны 1910 года, весной мы с матерью выехали к отцу. Он работал на амурской ж\д недалеко от Хабаровска(позабыл название места). Из Иркутска так же мы отправились на поезде до Сретенска, а из Сретенска на пароходе до какого-то места, а потом на лошадях. Словом по приезде к отцу, мы все стали делать кирпичи сдельно и проработали до холодов, пока можно было делать кирпичи. А как стало нельзя работать, рассчитались осенью 1910 года и все вместе поехали в Благовещенск. С того места, где мы работали, нужно сперва ехать на лошадях, и дорога была очень опасная, хулиганы не давали проехать двум или трем человекам, и поэтому приходилось ожидать большого транспорта, когда соберется много народу, тогда не так опасно. Во время пути нам попали навстречу три партии солдат, которые посланы для того, чтобы арестовывали всех, у кого не окажется документов. Но это мало пособляло. Воровство и убийства все продолжались….

Но мы доехали до какого-то местечка благополучно, там нужно было ожидать парохода несколько дней. Один человек предложил нам квартиру, дом очень дешево. Мы перевезли вещи, осмотрели дом, не нашли ничего подозрительного, запоры все крепкие. Поужинали, и время пришло спать. Стелим постель на полу, ложимся и тушим огонь. И я заснул, но не прошло и часу, как я проснулся и вижу, что отец с матерью сидят с огнем в руках, и думаю, почему они не спят. Но скоро догадался, почувствовал, что кто-то меня кусает по всему телу. Я начал царапаться и услыхал вонючий запах клопов…. И я тоже был не в состоянии спать. Когда осмотрели тело, то оно было все красное от укусов, и постель вся была усыпана клопами. Мать вытрясла всю постель и постелила снова, и облив кругом постели водой и керосином, легли снова спать. Но уснуть не удалось, так как клопы снова атаковали еще сильнее так, что на полу как будто был послан красный ковер. Еще обтрясли постель и облив все керосином, зажгли огонь, чтобы при свете клопы не так наступали. Но это все ни к чему не привело, и почти всю ночь не спали. А утром поскорее перебрались на другую квартиру или на постоялый двор.

Когда пришел пароход, сели на него и приехали в Благовещенск, и стали на квартиру. Меня отдали в ученики к сапожнику на один год и заплатили сапожнику за учение за год — 60 рублей.

А отец, мать и сестра поехали на новую сторону — амурскую железную дорогу.

Я прожил у сапожника год. Мой хозяин был скверный поляк, никогда не давал на праздник ни копейки и никуда не отпускал. Однажды в 1911 году на первый день Пасхи я отпросился сходить к знакомым (отец сказал, что они рады, что меня хозяин отпускал к ним), а также сбегать на карусель. Я с соседом товарищем пошел, и товарищ меня завел к знакомому старику сторожу. Старик был человек семейный. Он нас встретил и посадил за стол, и стал угощать всем, что имел, и заставил пить виноградное. Выпили рюмки по две или по три, и я почувствовал, что у меня начала кружиться голова, и я отказался больше пить. Но мой товарищ еще выпил рюмки две, и мы оба стали пьяны. Старик нас обманывал, говорил, что с этого красненького нельзя напиться пьяным. И вот мы, простившись по ручке со стариком, и пошли вдоль по улице, когда я смотрел назад, то видел старика, стоящего в дверях. И подперев руки в бока, он от души смеялся над нами, что напоил нас допьяна. Мы дошли до карусели, и в голове у меня стало опять по-старому, и мы, походив по карусельной площади, но, не имея ни капельки денег, не могли покататься на карусели и ничего не купили поесть, вернулись домой уже почти к вечеру. Хозяин так наругал меня за это и всю Пасху никуда не отпускал. Уж до того мне было скучно и обидно, но помочь ничем нельзя было.

В 1911 году осенью приехала мать в город и взяла меня от сапожника, и повезла меня на линию, где они жили. С Благовещенска мы поехали на пароходе до Пашковой, а с Пашковой на лошадях за двое суток доехали до станции Кульдур. Когда я приехал к отцу, в то время они жили в казенной палатке, а отец имел три лошади, работавших на линии. Когда выпал снег, мы перешли в казенный барак. В бараке жили человек около тридцати, все спали по нарам, и было очень душно и темно. В бараке всего лишь было два маленьких окошечка. Прожили до осени 1912 года. Но осенью 1912 года отец выстроил зимовье недалеко от станции Кульдура, и в октябре 1912 года мы перешли в наше зимовье жить и жили в зимовье. А зимой 1913 года мы возили на своих лошадях шпалы из леса, и так время шло помаленьку. А также мне хорошо помнится одно озеро, на которое я ездил с ребятами за рыбой, за кетой. Какое красивое это озеро было в тот вечер. Выхожу я из казармы вечером и предо мной несколько десятков лодок, и в каждой лодке по два человека. Один гребет веслом, а другой острогой колет рыбу, и впереди у каждой лодки на проволочной сетке раскладен большой огонь из смолистых деревьев и пеньков. И по всему озеру плавают десятки огней, освещая озеро своими лучами. И в тихую хорошую погоду за ночь двое, один гребя, а другой, коля рыбу, налавливали по двести штук кеты острогой.

И вот летом 1913 года отец один поехал на Алтайскую новостроящуюся ж\д для того, чтобы узнать как там заработок. Доехав и узнав, что заработок там не очень хорош, заработки плохие, он вернулся и заехал домой, то есть в Сидоровс. И прожив несколько дней в деревне, возвратился в город Минусинск и хотел остаться в городе жить, и послал нам телеграмму, чтобы мы продали зимовье и ехали в Минусинск. Но эту телеграмму продержали на станции целых пятнадцать дней. По получении телеграммы, мы продали зимовье и выехали. До Пашковой доехали на конях, а от Пашковой на пароходе доехали до Сретенска. Со Сретенска сели на поезд и поехали в Красноярск. Но не пришлось нам доехать до Красноярска, так как в Иркутске на станции нас встретил отец (он не получал долгое время от нас ответа на телеграмму, выехал нам навстречу). А в Минусинске доверил одному получить телеграмму от нас, и, получив, известить его в назначенные города. Мы сошли с поезда и остановились на квартире, и, прожив несколько дней, отец решил ехать во Владивосток.

Проезжая на поезде во Владивосток, мы встретили одного русского, который ехал из Австралии. Он рассказывал про австралийскую жизнь, и нахваливал ее. По приезде во Владивосток, прожив немного, отец решил ехать в Австралию и заработать немного деньжат. Прожив во Владивостоке недель шесть, и в половине ноября 1913 года отец выехал из Владивостока в Австралию через Харбин, Дальний Модньл и в Брисбен.

И по приезде в Австралию написал нам письмо, чтоб мы ехали к нему. Во Владивостоке мы с матерью жили на квартире месяца четыре, и я от нечего делать ходил несколько раз ловить рыбку сквозь прорубь. И вот однажды рано утром я взял удочку и пошел в бухту ловить рыбку. И зашел по льду близко к порту, где починяют военные пароходы. Я продолжал ловить рыбку в проруби и не заметил, как кругом меня обошел ледокол от одного забора до другого так, что мне выхода больше не оставалось, как пройти берегом порта около забора. Я пошел к берегу, чтоб выйти из кольца и пойти домой, но хохол стражник меня не пустил. Я просился, что только пройду вдоль берега по льду, но хохол показал мне плеть и велел мне убираться от берега. Тогда мне стало обидно, что хоть тони, да иди, я обругал его за его глупый рассудок и хотел кое-как обойти между пароходов. И пройдя несколько сажен, я не заметил, что лед разбит, еще не застыл( его ледокол ломает каждый день, местами долго не застывает), и провалился между кусков льдин. И когда падал, одной рукой уцепился за льдину, и кое-как с трудом выкарабкался я из воды, и вымок я как мокрая курица. Я вернулся к тому хохлу стражнику и, плача и ругаясь, велю хохлу вести меня к начальнику порта. Хохол же еще пуще заорал на меня, но мне было уже не страшно после воды, и я, взявши льдину в руки, шел к нему смело. Может хохол и угостил бы меня плеткой, да с одного военного парохода матросы крикнули на хохла, говоря, что, если он меня заденет, то они разнесут его на куски. Тогда стражник стал мягким и повел меня к начальнику порта. Начальник, показывая пальцем на меня, спрашивал у стражника: «Где ты такого мокрого взял?» Хохол начал объяснять: «Кажу он ругался, я иво прогонял от порта, а он нейде, да еще льдом в мене бросае, бисова скотына». Прислуга вся подхватила бока от смеху, а начальник рассмеялся и говорит: «Мне не мешало бы тебя оставить ночевать в каталажке, да очень мокрый». Я объяснил ему, как было дело, и он велел мне скорей идти домой, и переодеться скорее, а хохлу сказал, чтоб тот следил за постом, но таких больше к нему не водил.

Итак, мы прожили во Владивостоке до марта месяца 1914 года. И в марте выехали из Владивостока, но уже не трое, а четверо, так как родилась еще сестренка Уля, родилась она на первый день Нового года 1914. Наняв извозчика и доехав до вокзала, купили билет до Харбина и вскоре сели на поезд. И хотя я уже ездил по линии много раз, и был всегда рад поездкой на поездах, но на этот раз мне как-то было неловко. Поездка за границу не очень меня радовала, а может быть эта летучая жизнь начала мне надоедать; но и предчувствие неловкого положения по приезде в Австралию, и незнание австралийского разговора, словом, нерадостна была эта поездка, но делать было нечего. И вот поезд мчится все вперед, и, оставляя позади себя станцию за станцией, подъезжая к Харбину, останавливаясь на станции, мы выходим из вагона и выносим свои вещи. Останавливаемся на время на вокзале и идем в город к агенту пароходной компании, покупаем билет у агента от Чан-Чуна (границы России и Японии) и до самого австралийского города Брисбена. И агент дал нам наставления, как проехать границу. Итак, купив билеты на пароход, отдав за каждый билет, то есть за взрослого человека по 113 рублей до Брисбена, вернулись на вокзал и, дождавшись поезда, который шел в Чан-Чун, сели на него, поехали к границе Японии. И я, сидя в поезде, смотрел в окно, думая, что скоро останется Русская Земля позади, и я не буду видеть вокруг себя русских.

И вот приехали в Чан-Чун и пересели с русского поезда на японский, в чем нам помог переводчик от пароходной компании. И на японском поезде мы доехали до Дальнего или как его называют за границей — Дайрин. Но, едя в японском вагоне, я сразу заметил разницу с русским вагоном. А разница такая: когда едешь по русской дороге, хоть третьим классом, то каждый пассажир имеет себе койку, где он в пути может спокойно себе отдыхать, а также вагоны у нас в России много шире и не так они трясут, как японские. В японском же вагоне коек нету, хотя бывает другой раз один вагон с койками, так называемый спальный, но чтоб ехать в нем , нужно еще доплачивать, а рабочий класс не в состоянии ехать на нем, а простые неспальные только имеют лавки. Лавки бывают вдоль вагона и поперек. На стенках вагона над головой около потолка вагона сделаны полочки, в большинстве из проволоки, для того, чтобы пассажиры клали на них вещи. Но на эти полочки только помещаются мелкие чемоданы, а крупный багаж пассажиры обязаны сдавать в багаж, и одно или два места полагается бесплатно. В вагоне на стене стоит графин с водой и стакан возле графина, кто желает пить, наливает в стакан и выпивает. А также в последнее время в вагонах горит электричество. Сколько мы проехали времени до Дальнего — не помню.

По приезде в Дальний нас встретил опять переводчик-японец от пароходной компании. Он отправил нас в ресторан, где нас собралось уже человек до восьми, в ресторане мы пробыли шесть дней, во время пребывания в Дальнем. Однажды вечером при огнях мы пошли пройтись по улицам. Нас было: мужчина, три женщины и я с сестрой. И мы зашли в баптистскую молельню к китайцам. У них как раз в это время был молебен. Вышли оттуда, и пошли вдоль по улице, и я все рассматривал китайские лавочки и магазины, а также много японских магазинов, и много кое-что для меня было интересного. Но все мое внимание обратилось на одно зрелище, которое я сроду еще не видел…. По улице шли сотни китайцев и каяк и детей всякого возраста, у них в этот день был какой-то большой праздник (может Новый год). И они шли по улице поздно вечером с песнями и их музыкой, и какими-то стуками барабанными, с зажженными факелами в руках, скача по улице как бешены, и кривляя морду, как клоуны, всякие фигуры, а также неся всякие статуи, сделанные из бумаги мастерски, и внутри таких чучел горели огни, и чучела выкрашены разными красками. Смотрится очень интересно, но больше всего мне понравился сделанный змей. Он был сделан также из бумаги. Змей был толщиной около полутора аршин и длиной сажен десять и со страшной головой, и изукрашен всякими красками, и внутри змея горели огни, и китайцы тащили его над головами, и виляя во все стороны, изображая как змей ползает. Это представлялось очень интересным и казалось, как будто этот огненный змей сам ползет по головам этой толпы с открытой огненной пастью. И, проводив процессию, мы вернулись в гостиницу.

Когда пришел японский пароход, который шел в Моджи в Японию, сели на него и через двое суток прибыли в Моджи. Сошли с парохода и с переводчиком переехали в гостиницу. Хозяин гостиницы встретил нас, стаскал наши вещи в кладовую. Нас русских было человек пятнадцать, заходим в прихожую и просим, чтоб хозяин нас провел в комнату, но он, показывая нам сапоги и ботинки, маячит, чтоб мы их сняли, и кое-как мы поняли, что по ихней религии нельзя заходить в комнату в той обуви, в какой ходим по улице. Мы, сняв обувь и надев ихни досточки, вошли в комнату. Отдохнув немного, пошли смотреть город, но далеко боялись заходить. К вечеру переводчик нас, кто хотел, поводил по городу, рассказывал про разные предметы, он водил нас в их молельную и на кладбище, вечером сводил нас на их картинный иллюзион, правда, я почти ничего не понял из картины. Но у них разница та на картинах, когда показывают картину, то два говоруна говорят, что на картине происходит, говоря слова, как должны артисты произносить на сцене.

И, прожив в Моджи около двух суток, сели на японское судно («Кумана Мара»), при посадке на пароход нас всех осмотрел доктор. И одного из всех признал больным трахомой и задержал до следующего парохода, говоря, что его к тому времени вылечат. И отплыв от берега, поплыли в Австралию. Пароход был не так маленький, пища была полуевропейская, но отношение было очень скверное. Нас русских было восемнадцать человек, все помещались в трюме вместе с китайцами, а китайцев было человек пятьдесят, спали на нарах, и воздух был настолько тяжелый, что трудно дышать, спать приходилось более на палубе. Только во время плохой погоды и сильной качки, приходилось поневоле лезть в трюм. По пути мы приставали в порту Гонконг, потом в Маниле и Четверовы острова (торздей айланд). Первый порт австралийский, потом Тансвиль и Брисбен. На судне мы плыли до Брисбена около двадцати восьми дней. По приезде в Брисбен мы сошли с парохода, вещи наши таможня взяла в дезинфекцию, а мы пошли разыскивать эмигрантское бюро. В то время бюро, всех приезжавших в Австралию эмигрантов, кормило и давало помещение до тех пор, пока не поступишь на работу, и они подыскивали работу сами для эмигрантов. Прожив в бюро дней пять, разыскали адрес отца, а бюро отправили наши вещи на станцию и сказали, что мы их получим, когда приедем к отцу.

 

 

***

Brief biography of my life
I began writing in 1923 (?) Year, and how could recall - all described, and today, 21 April 1928, I began to write off an old book in this.
So start with seven years of my age. When I was seven years old, I lived with my mother and sister in the village Neloy Sidorovo (now Kuragino area, approx. OV). Lived with the mother's father's grandfather. And my father while he lived on the Amur. And then in 1907 my father came to the village where we lived. Me at the time was the ninth year, and his sister - 5 years. On arrival in the village, his father lived only two weeks, and decided to go back to the Amur.
Thus, the charges were short-lived, unloaded belongings on a cart and with God in a way. And two days later we arrived in town Minusinsk. In Minusinsk stopped at an inn, and, having lived for several days, boarded the boat, which went into the city of Krasnoyarsk. A few days later we arrived to Krasnoyarsk, and descended from the ship, hired a cab and brought things to the station. At the station the night one night and boarded a train headed toward Sretensk. How much time we drove up to Sretensk, I do not remember. But along the way I've seen a lot of interest in comparison with rural life. On the way to the train I was very pleased when the drive to the station, and as soon as the train stops at a station runs out of the car, and a kettle in his hand running to over boiling water (for boiling water). And runs past the rows of merchants who offer a smile of delight to buy something: a pie, shanezhku, chicken or milk - a word that only the soul desires. And pouring boiling water into the teapot, going back and buying something to eat, returned to the car. The train starts to move on, the passengers begin to lay out food and tea. So, on a train going through boring, but everything comes to an end, so both of us.
We we reach the city Sretensk, we leave the train and moving to an apartment to live in Sretensk before the first off-ship, which went to Khabarovsk. River, along which we sailed, Cupid (ca. OV, first floated on the Shilka, tributaries of the Amur). At the boat we reached the city of Blagoveshchensk. And just as the train, and there is that the recall. Just as the boat just stick to the shore, then on the bank, traders are waiting for passengers. And I remember, standing on the boat during the night by a combustible mountains on the Amur, I stared at the retreating combustible mountain, and saw the lights flickered then here and there.
So, we sailed to the city of Blagoveshchensk, is situated on the banks of the Amur, as well as Sretensk, only the difference that Sretensk located on both sides of the river, and Samara - on one bank and another bank of China. On arrival in Blagoveshchensk, stopped at an inn, and had lived at the inn week, moved into an apartment on the outskirts of the city, a place name - Bryuhanovka. Soon, as we have moved to an apartment, started in autumn damp weather, and started cold and then snow. And lived for three months, the father of one man ... (the four lines dipped, prim.O.V.) A few weeks ... (again erased three lines).
... Lived until the spring (1908), in the spring went to the mines on Alekminskiya (other names forgotten). How to reach the mines, I do not remember, but on arrival at the mine, remember, first settled in the barracks, and then made from the bark of the father's box. My father worked in the faces. And so it stayed until the autumn. By the autumn of his father through a small scandal left the mines and far-fetched to go to the Lena goldfields.
Path in the Lena goldfields was difficult. First, we from these mines went on horseback, reached the Amur River, but I do not remember to what city, sat on the boat, and on the boat reached Sretensk. In Sretensk boarded a train and take the train to Irkutsk. In Irkutsk, rested, then hired a cart to Zhigalova (Zhigalovo, prim.O.V.). From Irkutsk to Zhigalova we drove about seven days ... (do not remember exactly), but remember that this riding in the end because I'm tired, but still were rainy days, so long he will remember who ride horses in this weather . But everything is not eternal, and one replaces another.
So, on arrival in Zhigalov, we learned that on the occasion of the shallow-water ships do not go. Then my father bought a large boat, and stocked with provisions, and sailed away from shore, and floated down the river Lena. The way we had quite a long and very dangerous. Night we had on shore anywhere. If you get any hay booths at night, we slept in them. The path was very dangerous, because the river is quite strange, other times you do not know on what current to send the boat, and then look, hit a submerged rock or something. Do not just sit on a bank, but it's not dangerous, and not just come on to the pitfalls. But I remember now, once we are near the shore of deep bounced on something under water, and once we help but fall over, just amazing, and what do we sit on something, the boat turns, but can not break . We are holding their breath, while his father tries to ensure that the boat was not hit water, and after several minutes of heavy father somehow managed to rip the boat was almost full. And the people who worked in the field and spent the night on shore, we thought that we overthrow the boat. We spent the night with them in the morning and again sailed on. Us get to meet people who were traveling on barges or large boats, which pulled the horse up the stream, and was told you, they say, is now adrift, but a back, they say, as against the current. In short, frighten everyone.
So, after we trinadtsatidnevnogo swimming swam to the town of Kerensky. Got off the boat and the boat was sold for a pittance. The father had already gone away on a ship. From Kerensky to the Lena goldfields further four days on the boat and two days on horseback. And my mother and I stayed in the Kerensky. Mother for some time served the servants to the Jews, and I was learning to chiroshniku (shoemaker prim.O.V.). Lived until the spring of 1909. His mother and sister left in the spring to his father in the Lena goldfields, and I stayed at chiroshnika an apprentice, the owner was a Pole, a very nice person. And the hostess was also a nice woman. They have their children were not, and they loved me like a son, and until the fall, I stayed with them very well. In the autumn of last boat returned from the mines father. It paid off from the mines on the occasion of the disease. The steamer on which he was riding was in Kerenskys just three hours. The owner with the hostess gathered my belongings (property) and taken to the steamer. And they are very reluctant to part with me. When the boat sailed from the shore, I saw with my masters in tears, and the mistress, not hiding, crying bitterly, but I really felt sorry for them.
The steamer sailed from the coast and headed upstream toward a Zhigalov. The river was very shallow, although the ship was small, though the steamer was very difficult. And not once did he get aground, and also many times it had to pull off passengers stranded ropes, and do not just have people go off the ship to shore and walk along the shore, in order to alleviate the weight of the boat. So we have to Zhigalova arrived safely. Remember now, riding a mile or two, many of us put ashore to relieve the steamer, and we are along the coast on the road approaching the city. Ahead of me was a woman from our boat. And now I hear back wheels, and goes looking man, quite drunk, and whip lashing his horse. The horse runs an is urine. He's swaying, jerking the reins and sent the horse to the woman. And it all happened so fast, it was difficult to consider, but I saw how she fell about horse's legs and how she was hit on the head or shoulder, the front axle, it capsized, then again it turned two or three times, she went for the ball. We jumped up, picked her up, she was covered in bruises. And since she was pregnant state, it immediately sent to the hospital, and a drunken man beaten a little, but you can not help now.
So, we arrived in Zhigalov, and from Zhigalova with baggage went to Irkutsk. Not easy to get us moving to Irkutsk, as there was mud, rain and snow together. On arrival in Irkutsk was snowing, I was again apprenticed to chiroshniku, but the owner was no longer the same as my old bosses in the Kerensky. A month or two or three father went to look for work, and his mother and sister stayed in the apartment. A few weeks later his mother came to one shopkeeper to help the mistress of the house chores. Masters she had good people, but evil one detective were on trial.
So, having lived until the spring of 1910, in the spring my mother and I went to his father. He worked on the Amur railway near Khabarovsk (forgot the name of the place). From Irkutsk as we went by train to Sretensk, and from Sretensk on the boat to some place and then on horseback. Word of his arrival to his father, we all began to make bricks by the job and worked until cold, until it was possible to make bricks. But as it became impossible to work have paid off in the autumn of 1910 and all together went to Blagoveshchensk. From the place where we worked, we need to first go on horseback, and the road was very dangerous, bullies are not allowed to drive two or three people, and therefore had to wait for a large transport, where many people gather, if not so dangerous. On the way we got to meet the three parties of soldiers who are sent in order to arrest all those who did not produce the documents. But this little posoblyalo. Theft and murder all continued ....
But we got to some town safely, there was to be expected the ship for several days. One man offered us an apartment, house very cheap. We moved things, examined the house, found nothing suspicious, constipation, all strong. Supper, and the time has come to sleep. Make the bed on the floor, lie down and extinguish the fire. And I fell asleep, but in less than an hour, I woke up and saw that his mother and father sitting with fire in his hands and wonder why they do not sleep. But soon realized, he felt that someone was biting me all over my body. I started scratching and heard the foul odor of bedbugs .... And I too was unable to sleep. When examined the body, it was all red from the bites, and the whole bed was littered with bugs. Mother vytryasla entire bed and a bed again, and spraying water all around the bed and kerosene went to sleep again. But sleep was not possible, because bedbugs again attacked even more so on the floor as if he were sent to the red carpet. More obtryasli bed and spraying everything with kerosene, lit a fire to light when the bugs are not so advanced. But all this came to nothing lead, and almost all night, not sleeping. And in the morning quickly moved to another house or an inn.
When I came to the ship, sat on it and arrived in Blagoveshchensk, and stood in the apartment. I was apprenticed to a cobbler for one year and paid the shoemaker for teaching for a year - 60 rubles.
A father, mother and sister went to a new direction - Amur Railroad.
I lived with a cobbler year. My boss was nasty Pole, never gave a penny for a holiday and never let go. One day in 1911 on Easter Day, I take time off to go to the familiar (the father said they were glad that my boss let go of them), as well as to run on the carousel. I went with a neighbor friend, comrade and I started to familiar old guard. The man was a family man. He met us and sat at the table, and began to treat all that he had, and forced to drink grape. Drank a glass of two or three, and I felt that I began to feel dizzy, and I refused to drink any more. But my friend has drank two glasses and we both were drunk. The old man deceive us, saying that this can not drink red wine drunk. And here we are, simply stick with the old man, and walked along the street when I looked back, he saw an old man standing in the doorway. And propped his hands on his hips, he heartily laughed at us, we will remind us drunk. We have reached the carousel, and my head was back in the old way, and we walked about the carousel area, but, having no droplets of money, could not ride on the carousel and do not buy food, came home almost in the evening. Boss so narugal me for this and all Easter will not let go. Oh before I was bored and sad, but nothing could help.
In 1911 came the fall of the mother in the city and took me away from the shoemaker, and took me to the line, where they lived. The Annunciation, we went by boat to Pashkova, but with Pashkova riding in two days reached the station Kuldur. When I went to his father while they lived in a tent, breech, and my father had three horses who worked on the line. When snow fell, we went to the official barracks. In the barracks lived about thirty people, all slept in bunks, and it was very stuffy and dark. In the barracks were only two small windows. Lived until the fall of 1912. But the autumn of 1912 his father built a cabin near the station Kuldur, and in October 1912 we moved into our cabin to live and have lived in the cabin. In winter 1913, we were taken to their horses sleepers of wood, and as time went on little by little. And as I well remember one lake, on which I rode with the guys behind the fish, for Ketoy. What a beautiful lake it was that evening. I'm out of the barracks at night and in front of me several dozen boats, and in each boat for two people. One rowing oar, and the other fork stabs the fish, and in front of each boat on a wire grid scenario, the big fire of resinous trees and stumps. And across the lake swim dozens of lights, illuminating the lake with its rays. And in the quiet night of good weather for two, one rowing and another stabbing fish nalavlivali two hundred pieces of salmon spear.
And now the summer of 1913 my father went to a newly built Altai railway to learn how to earn it. Once you arrive and discover that wages there are not very good, the bad earnings, he returned and drove home, that is Sidorovs. And having lived for several days in the village, returned to the city Minusinsk and wanted to stay in the city to live, and sent us a telegram to us to sell cabin and went to Minusinsk. But the telegram was kept at the station for fifteen days. Upon receiving the telegram, we sold the cabin and drove off. Until Pashkova arrived on horseback and on Pashkova on the boat reached Sretensk. With Sretensk boarded a train and traveled to Krasnoyarsk. But we did not have to get to Krasnoyarsk, as in Irkutsk at the station we were met by my father (he did not get a long time from us the answer to the telegram, went to meet us). And in Minusinsk entrusted to one to get a telegram from us, and receiving, to notify it to the designated city. We got off the train and stopped at the apartment, and lived a few days, my father decided to go to Vladivostok.
Driving the train to Vladivostok, we met a Russian who was driving from Australia. He told of Australian life, and heaped praise on her. On arrival in Vladivostok, and had lived a little, my father decided to go to Australia and earn some bucks. Having lived in Vladivostok six weeks, and half of November 1913 my father went from Vladivostok via Harbin in Australia, the Far Modnl in Brisbane.
And on arrival in Australia, wrote a letter to us, so we went for it. In Vladivostok, we lived with his mother's apartment about four months, and I had nothing to do went several times to fish through the hole. So early one morning, I took a fishing rod and went to the bay to fish. And went on the ice close to the port where the mending military ships. I continued to fish in the hole and did not notice as I walked round the icebreaker from one fence to another so that I yield more to do but walk the shore near the port fence. I went to shore to get out of the ring and go home, but the Ukrainian guard would not let me. I have asked that only pass along the shore on the ice, but the crest showed me the whip and told me to get out from shore. Then I felt sad that even though Tony, let go, I scolded him for his stupid mind and wanted to somehow get around between ships. And after passing a few yards, I noticed that the ice is broken, not yet frozen (its icebreaker breaks every day, sometimes long freezes), and fell between the pieces of ice. And when dropped, one hand clinging to an ice floe, and somehow I managed to climb with difficulty from the water and vymok I like a wet hen. I returned to the Ukrainians and the guard, crying and cursing, I'll have Ukrainians lead me to the head of the port. Crest is still more yelled at me, but I was not scared after water, and I, taking an ice floe in hand, walking toward him boldly. Can crest and offered to whip me, but with a military ship sailors shouted at khokhol, saying that if he touches me, then they smash it to pieces. Then the guard was mild and led me to the head of the port. Head, pointing at me, asked a guard: "Where did you take this wet?" Khokhol began to explain: "Kazhu he swore, I Ivo banished from the port, and he Nadeau, and even ice mene throws skotyna encores. The maid picked up the whole sides of laughter, and the chief laughed and said: "I would not hurt to leave you spend the night in jail, but very wet." I explained to him what had happened and he told me to hurry to go home and change clothes soon, and Ukrainians said, so he followed the post, but there's more to it has not led.
So, we lived in Vladivostok until March 1914. And in March, went from Vladivostok, but not three and four, as yet little sister was born Ulyana, she was born on New Year's Day 1914. He hired a cab and go to the station, bought a ticket to Harbin and soon boarded a train. And although I have traveled through many times and was always happy to travel by train, but this time I somehow felt awkward. A trip abroad is not very happy about me, and maybe this bat life began to bother me, but a premonition awkward situation after his arrival in Australia, and ignorance of the Australian conversation, word, neradostna was this trip, but there was nothing. And the train rushes all along, and leaving behind the station for the station, approached Harbin, stopping at the station, we get out of the car and take out their belongings. Stop on time at the station and go into the city to the agent shipping company, buy a ticket from the agent of Chang-Chun (border between Russia and Japan) and up to the Australian city of Brisbane. And the agent gave us instructions how to get the border. So, having bought tickets for the boat, giving for each ticket that is for adults from 113 rubles to Brisbane, back to the station and waiting for a train that went to Chang-Chun, sat on it, drove to the border of Japan. And I'm sitting on the train, looking out the window, thinking that soon will be Russian land behind, and I do not see around them Russian.
And here came to Chiang Chung and moved from Russian into Japanese train, what helped us a translator from shipping company. And the Japanese train, we got to the driving or as it is called overseas - Dayrin. But, by eating in a Japanese car, I immediately noticed a difference with a Russian train. And the difference is this: when you go on the Russian road, even third class, each passenger has his bed, where he was en route can quietly relax yourself as well as coaches we have in Russia a lot wider and not as they are shaken, as the Japanese. The Japanese do not have the same car beds, although there are other times a car with bunks, a so-called sleeping, but to go there, you still pay extra, and the working class can not go on it, but simple nespalnye only have a bench. Benches are along the wagon and down. On the walls of the wagon near the ceiling above his head coach made shelves, most of the wire, so that passengers were put on them things. But on these shelves fit only small suitcases and a large luggage passengers must sit in the luggage, and one or two places relies free. In the car on the wall is water-bottle and glass next to a decanter, who wants to drink, pour into a glass and drink. And more recently, in the cars off the electricity. How much time we drove to the far - do not remember.
Upon arrival we were met in the Far back-translator of Japanese shipping company. He sent us to a restaurant where we had already gathered up to eight people in the restaurant, we spent six days during a stay in the future. One evening when the lights we went to walk the streets. We had: a man, three women and I am with my sister. And we went to a Baptist chapel to the Chinese. They just at this time was the prayer service. Came out and walked along the street and I saw Chinese shops and stores, as well as a lot of Japanese stores, and a lot of something for me was interesting. But all my attention on one sight that I srodu have not yet seen .... Along the street were hundreds of Chinese and kayak and children of every age, they have that day was a great event (maybe New Year). And they walked down the street late at night with the songs and their music, and some banging the drum, with lighted torches in their hands, jumping on the street as besheny and krivlyaya face like a clown, all sorts of shapes, as well as carrying all sorts of statues made of Paper masterfully, and stuffed inside these burning lights, and stuffed animals are painted different colors. Looks very interesting, but mostly I liked made of snakes. He was also made of paper. The serpent was a thickness of about one and a half yards long and ten fathoms, and with a terrible head, and decked out with all sorts of colors, and inside the snake lights burned, and the Chinese have dragged it over our heads and wiggling in all directions, posing as a snake crawls. It seemed very interesting and it seemed as if the fiery serpent himself crawling on the head of the crowd with an open fire mouth. And, after seeing the procession, we went back to the hotel.
When I came to the Japanese ship, which went into Moggi to Japan, sat on it and two days later arrived in Moggi. Got off the boat and the translator moved to a hotel. Innkeeper met us staskal our stuff in the pantry. We are Russian was fifteen, we go into the hallway and ask the boss we had the room, but he showed us the boots and shoes, is looming, so we removed them, and somehow we understood that they are even religion can not go into the room in the footwear, in which we walk down the street. We took off shoes and putting on ihni dostochki, entered the room. After resting a bit, went to see the city, but were afraid to go far. By evening, the translator of us who would like, the cause of the city, talking about different things, it took us in their chapels and the cemetery, the evening brings us to the illusion of their pictures, though I almost did not understand from the picture. But they have a difference that in the pictures, when shown a picture, the two talker say that the picture is, in the words, as actors should pronounce on the scene.
And, having lived in Moggi about two days, sat on the Japanese ship ("Cumana Mara), while landing on a ship we all looked at the doctor. And one of all admitted patients with trachoma and held until the next ship, saying that its time to cure. And having sailed from the coast, sailed to Australia. The steamer was not so small, the food was poluevropeyskaya, but the attitude was very bad. We are Russian eighteen people, all placed in the hold along with the Chinese and the Chinese were about fifty people, slept on a bunk, and the air was so heavy that it was difficult to breathe, and sleep had more on deck. Only during bad weather and strong pitching, had to necessarily get into the bilge. By the way, we pestered the port of Hong Kong, then in Manila and Chetverovy Islands (torzdey Island). The first Australian port, then Tansvil and Brisbane. On the boat we sailed to Brisbane, about twenty-eight days. On arrival in Brisbane we went to the ship, things our custom picked disinfection, and we went to look for exile Bureau. While the bureau, all immigrants who came to Australia, fed and gave the room until then, until a work, and they were looking for work themselves emigres. Having lived in the office five days, tracked down the address the father, and the Bureau sent our stuff to the station and were told that we will get them when I get to my father.



Глава 2

 

Отец работал на медном золотом заводе в городе Маунт-Моргане. В бюро мы взяли билет по железной дороге до самого места, но на дороге нам предстояла одна пересадка. Но мы не знали про нее. И не зная ни одного слова говорить по-австралийски и на одной станции мы должны были пересесть на другой поезд. Мы просидели в вагоне, и нас увезли на другую станцию в этом же городе, потом предложили выйти из вагона. Мы показали билет, но они объяснили, что мол он ушел и отвезли нас обратно на станцию, с которой поезд пойдет на другой день. Пришлось нам ночевать на станции. В Австралии на станциях ночевать не разрешается. Но так как мы не понимали, что они говорят и боялись отстать от поезда, то отказались выйти со станции. На другой день завели нас в вагон, посадили нас, и мы спокойно доехали до места.

Отец жил в палатке и мы первое время жили все в палатке. Меня отправили в школу, но недолго я проходил в школу, так как мне уже было пятнадцать лет, а меня посадили с семилетними детьми и все они на меня смотрели как на зверя. А я же не понимал ни слова как чурбак. И я после двух дней не пошел в школу и выпросился у отца ехать с русскими на работу. Он меня отпустил, и я с двумя русскими поехал на новую строящуюся линию работать в 300 верстах от города.

Тем временем отца по сокращению рассчитали, и он с семьей уехал на сахарный завод сахарную плантацию Бингера. Я, проработав недели две или три, получил письмо от отца, чтоб я ехал к нему. Я взял расчет и поехал к отцу на плантацию. И в июле 1914 года я приехал на Бингеру. Отец в артели рубил тростник сдельно и жил в палатке. И еще русские жили в палатках: Слесарев, Стахович, Черныш, Ефремов, Малежко и потом Воробьев, Опсик. Я по приезде получил работу на лошади: подвозить корм лошадям. Я получал неполное жалованье. И на этой работе я проработал полтора года до января 1916 года. А с января я стал получать уже полное жалованье как взрослый, а также мне дали и другую работу чипинить тростник. И проработав до июля на этой работе, с июля я начал рубить тростник в артели. Артель вся была русской: отец, Банников, Воробьев, Черныш, а остальных не помню. Я прорубил весь сезон месяцев около шести. После сезона я опять работал поденно, все больше чипинил тростник до следующего сезона. А в 1917 году я опять рубил тростник в артели, сезон был семь месяцев. Сезон кончился аж в январе 1918 года. После января и до июня я почти не работал, так как работы холостякам почти не давали. В июне 1918 года я снова начал рубить тростник с артельщиками Габманта. Но мне на первый день этого сезона не посчастливилось, так как я ехал в первое утро на работу на байке (bike — bicycle), и, желая поправить за поясом тростниковый нож, который выскользнул из-под меня, я управлял велосипедом левой рукой, и не заметя камня на дороге, наехал прямо на него. Я повалился набок и, желая упереться рукою в землю, я вывихнул у левой руки два пальца, и тут же, навалившись снова поставил их на место. Но пять дней парил их в горячей воде и растирал их натираниями, и потом опять начал работать, но чувствовал долгое время боль в пальцах. И прорубив этот сезон шесть месяцев до декабря, меня снова рассчитали почти совсем, а отец продолжал работать.

В марте 1919 года в городе Брисбене русские с помощью австралийских рабочих сделали процессию с красным флагом по улицам Брисбена в протест против того, что русских не выпускают из Австралии в Россию. После этой процессии во многих местах русских стали рассчитывать с работы, в то же время рассчитали всех русских с бингерской плантации. Мы все выехали в город Бандаберг в 20 верстах от плантации и начали просить у правительства, чтоб нас выпустили в Россию. Сколько ни хлопотали – все напрасно. Тогда мы стали подыскивать себе работы, и в октябре я с отцом вдвоем поехал на линию и получил работу. Проработали до Рождества. А на Рождество на новостроящихся линиях празднуют две недели, так как сильная жара. На Рождество приехали в Бандаберг, где жила мама с сестренками на квартире. Я поехал в Брисбен на праздник и там пробыл одну неделю. Съездил на морской берег, куда публика съезжается на купания. Время прошло весело. Потом вернулся обратно в Бандаберг и поехали опять на линию на работу, и проработали там до первых чисел февраля, и получили известие, что русских отпускают в Россию.

Мы получили расчет и приехали в Бандаберг. Отец остался в Бандаберге с матерью и тремя сестрами: Фекла (Нэла), Уля и еще Катя, которая родилась, когда мы еще жили на Бингере, 17 июля 1918 года (моя мать по документам родилась 13 августа 1918 года прим. О.В.), а я один поехал в Брисбен узнать хорошенько, выпускают ли в Россию. По приезде в Брисбен узнал, что документы дают, известил отца, и они все приехали в Брисбен, и по приезде получили паспорта от военных властей Австралии, и купили билеты в пароходной компании. Билеты купили и должны были отправиться третьего марта 1920 года. И я думал, что пришло время, когда я уеду из свободной Австралии, которая не так меня осчастливила, на под конец наоборот даже глубоко огорчила, что вовек не забуду. Я рассчитывал, что я доеду до Сибири без всякой задержки, но я ошибся, нас задержали австралийские власти, пришлось дожидаться, когда благодетели отпустят, хотя надоело уже жить на чужом языке. Местность здесь вообще жаркая, работают восемь часов в день, но работают без отдыха с утра до обеда и с обеда до вечера, словом, восемь часов в день. Но если, кто работает тихо, то его живо рассчитывают, есть юнионы (союзы, прим.О.В.) каждого ремесла и рабочий юнион, но он умеренный, одним словом, юнион не такой, который должен был бы для рабочих. Но как бы ни было, а мне надоела здешняя жара, и мне хотелось как можно скорее выехать из Австралии, хотя и не зная, что со мной сбудется впереди. Правда австралийцы народ очень вежливый супротив нашего сибирского народа, и почти за каждым словом тебя благодарит. Но как бы ни было, а русскими пренебрегают, да и не можем мы им быть друзьями: нас разъединяет разговор и разница обычая жизни, и нас считают далеко отсталыми от европейского народа, некоторые даже называют белыми китайцами, хотя может они немного и правы, но все же обидно бывает слушать. Они же на работе или же хоть где всегда почти говорят про какие-нибудь бега или кто взял приз, или чья партия выиграла в футбол и т.д. Вообще, они большие охотники до спорта. В праздничные дни все сидят дома, и, если есть возможность, едут на море, на морской берег. Но на улицах города народу в праздник не увидишь. Все более сидят дома, читают книги и газеты. Молодежь в поселках, на плантациях, вообще в малонаселенных местах во время праздников никаких игрищ не имеют, только устраивают танцы два или три раза в месяц, а местами очень редко, смотря по населению. Молодежь, отработавши в субботу до обеда, после обеда переодевшись, выходит на улицу, встретив одного-двух товарищей, все заходят в бар (кабак, прим.дяди), стоя у прилавка, выпивают по стакану пива, и, постояв некоторое время, выпивают по другому, и так проводят время до вечера. Если надоест в одном, переходят в другой бар — это все их веселье субботнее. По вечерам в городах идут на картины или спектакли или танцы. А малонаселенных местах по субботам часто сидят дома и никуда не выходят, а как у нас принято в России ходить к соседям посидеть, или в праздник сходить в гости к знакомым, здесь это не принято, и живут в соседях рядом и друг к другу почти никогда не ходят. И если их страну хвалишь, то и они с тобой говорят, но как только что-нибудь сказал про их страну нехорошо, то они перестают с вами разговаривать. Словом они свою страну возвышают и гордятся ею.

А мы русские, которые имели визы на выезд из Австралии, все продолжали жить в городе, изо дня в день ходили по конторам и парламенту, требуя, чтобы они нас отпустили в Россию. Но везде нам отвечали, что они нас не держат, но нас некуда отправить, так как русских никто не хочет выпускать с парохода в порт. Но, наконец, после пяти месяцев ожидания нам удалось выхлопотать выезд, но только каждый взрослый должен сделать перевод в Гонконг по 75 фунтов (по 750 рублей), и по приезде в Гонконг получить их и ехать в Шанхай. И мы, сделав перевод, стали собираться в дорогу, все еще не зная,. уедем или нет.

И десятого июля 1920 года приходит пароход, и мы, приехав на пристань, и, дождавшись, когда таможня осмотрит вещи, перешли на пароход и разместились в каютах. С нетерпением ожидали отплытия парохода, и, наконец, зазвенели цепи и якорь тихо поднимался кверху, и, подобрав канаты, судно тихо отплывало от пристани. Кругом как-то стало тихо, и никто почти не говорил ни слова. Заработала машина и судно начало вздрагивать, и, поворотившись в бухте по направлению к морю, тихо поплыло в открытое море. И я, сидя на палубе и смотря на удаляющийся город, и вспоминая про себя все шесть лет, прожитые в этой стране, все еще не верил, что уеду сейчас, что они нас еще остановят. Но на этот раз они нас выпускают взаправду, и я храню надежду в душе, что я опять приеду на Родину-Сибирь, хотя Родина мне ничего счастливого не сулила. Но я охотно оставляю это место, в котором я прожил шесть лет и не видал радостных дней, правда, я голодный не был и войны не видел, но все же я был очень несчастлив: не понимал разговора и поэтому не имел друзей-товарищей детства, и жил одними мечтами. И поэтому я, оставляя эту страну, чувствую себя счастливым. И с новыми мечтами я еду искать счастья на Матушке Родине.

И выехали мы из Брисбена 10 июля 1920 года на пароходе «Истан», около пяти тысяч водоизмещением, принадлежащем австралийской компании. Пятнадцатого числа приехали в «Четветовский остров». Городишко очень маленький, всего домов 300. Народ более черный: чернокожие, и японцы, и китайцы, а европейцев очень мало. Климат очень жаркий. 24 числа приехали в Манилу. Манила (Филиппины) принадлежит Америке, но население в большинстве филиппинцы. Филиппинцы народ среднего роста, коренастые и с темным лицом, похожи на японцев, но глаза только не такие узкие как у японцев, но в Манилу русских с парохода не пустили.

27 числа прибыли в Гонконг. Гонконг принадлежит Англии ( хотя он и китайский). В тот день мы пересели на другой пароход, который шел в Шанхай. Гонконг город не очень большой, улицы узкие и не так то чисты. Город расположен на горах, но на другой берег мы не ездили, на другом берегу говорят, что живут все более европейцы, и живут по-дачному: вокруг дома сады, деревья. Но Гонконг очень красиво смотрится вечером при огнях, когда смотришь с бухты, стоя на палубе парохода. Яркие огни блестят как в ясную погоду звезды, от самого берега тянутся как усыпанные по всей горе все выше и выше. Иллюзионы изукрашены разноцветными огнями и весь город как на ладони освещен электрическими огнями. И трамвай, который подымался в гору при помощи каната, блестел разноцветными огнями, и казалось, что вот-вот он, оборвав канат, полетит как молния вниз, но он благополучно доходил вверх, а также и спускался вниз.

На другой день, 28 числа мы выехали из Гонконга. Пароход был большой, хотя не помню сколько тонн. Но он был большого размера, и тот, на котором мы ехали из Гонконга, казался против этого ребенком.

И 31 июля 1920 года мы прибыли в Шанхай. Шанхай город китайский, но он международный портовый город. Пристав к пристани, слезли (сошли) с парохода, остались несколько человек с вещами на пристани, а остальные пошли искать квартиру (нас русских приехало человек восемнадцать). Найдя квартиру у одной еврейки-вдовы, перевезлись с вещами и стали узнавать как дела относительно проезда в Россию (Сибирь). Через восемь дней снова прибыли русские из Австралии, человек пятнадцать, но после этой партии больше не приезжали, говорили, что выезд из Австралии закрыли. И вот русские собрались в Шанхае и думали откуда лучше проехать в Россию. С Сибирского края боятся, что там японец занимает до Хабаровска, и еще семеновские банды рыщут как волки. И некоторые решили ехать на Владивосток.

И одиннадцатого августа (1920 г.) пароход пошел во Владивосток, и на нем уехало человек шестнадцать русских, которые приехали из Австралии, и в том числе мой отец, мать и сестры. Но я остался ждать, когда отец, по приезде во Владивосток, известит меня о тамошнем положении. И дня через три еще уехало человек девять на Харбин через Дайрин, и 25 августа пять человек уехали в Сибирь через Монголию (Сретенск), так как они решили объехать Семенова и японцев. И 31 августа последняя партия в 8 человек уехала на Триест (через Триест в Одессу).

И я остался один из приехавших из Австралии. Один-одинешенек, хотя русских и евреев в Шанхае в то время насчитывалось до десяти тысяч, но они все сбежали из России в революцию и не желали разговаривать…

Шанхай город расположен на низком месте. Бывают большие и частые туманы, и временами бывает такая жара, что даже ночью, лежа на балконе второго этажа и почти раздевшись до нага, невозможно уснуть. А где живут большинство китайцев, то улицы очень узкие и настолько грязные, что даже отвратительно смотреть. И тысячи мелких переулков, дома стоят густо, и страшная вонь и теснота, и в одном доме живут человек по двадцать и более, то есть не в доме, а какой-нибудь конурке. У них в избе сделаны нары и они спят на этих нарах, как у нас в Сибири на постоялых дворах в обшей. Китайцы живут очень бедно. На каждой улице десятки бедных и калек-китайцев протягивают руки к прохожему, прося милостыню. А европейцы здесь почти все капиталисты с большими животами и жирным лицом, и все ходят во время жары в белых костюмах, и почти пешком никогда не ходят, и всегда ездят на китайцах. Садится на коляску на резиновых шинах, и китаец берется за оглобли и рысью мчит своего пассажира туда, куда тот ему прикажет. И китаец, провезши своего пассажира кварталов пять или десять, за это получает от своего барина копейки три или пять. Китаец чуть не плача просит еще копейку или две прибавить, но «щедрый» барин не обращает внимания, и если китаец продолжает еще просить у него, то белый барин, обругав его всяко, взмахами руки прогоняет его от себя. Бедный китаец отскакивает от своего «щедрого» барина, видя, что барин больше ему не даст, а если еще попросит, то тот еще набъет морду — квиты. Итак, белые властелины всегда ездят на китайцах и платят им за это сколько хотят, так как китаец почти не в состоянии стребовать, хотя бывают случаи, когда белый наскочит на настойчивого китайца, который поднимал скандал, требуя что полагается и дело доходит даже до драки, то смотря по месту, если китайская охрана, то белого принудят заплатить. Но если охрана той же нации, какой пассажир, то китайцу нет надежи на победу…

В Шанхае, в городе лошадей почти нету. Весь груз китайцы перевозят по городу сами. Если вещь тяжелая, то взявши за веревки человек сто или более, смотря по весу, и везут куда нужно, и во время, когда тащат этот груз, то все поют и прискакивают, вроде нашей «Дубинушки». И если они что везут тяжелое, то их бывает слыхать квартала за четыре. Почти все бедные китайцы, когда работают, а также и когда не работают, все ходят без рубах в одних негнущихся от грязи штанах. Бедные китайцы кушают плохо: большинство их кушаний рис и еще трава, вроде капусты, да разные какие-то коренья. Китайцы – народ высокий, но тощий, а китаянки почти все какие-то маленькие. В настоящее время здесь много русских беженцев: капиталистов и колчаковцев, и семеновцев, и евреев, и разных офицеров, и генералов, и попов, и даже есть русские монашки (наверное, есть и монахи), которые сбежали с разоренного гнездышка из Сибири. Бедные ангелята удрали в Китай, и что только они здесь будут делать, разве присоединятся к китайцам, и будут молиться ихнему Богу… и так много поразбежалось из России народу во время революции.

Итак, 31 августа я проводил своих последних знакомых, с которыми я приехал из Австралии. Накануне 31 августа я себя чувствовал нездоровым, у меня кружилась голова, и мне сделалось так скучно, что я не находил себе места, сердце ныло и я не мог удержаться, чтобы не плакать. Я чувствовал себя одиноким среди всего города, и еще пуще ныло сердце, когда думал о моих сестрах и спрашивал сам себя, что с ними случится во Владивостоке, где власть меняться может часто, и японские войска, как слышно, изгаляются над жителями. И я все ожидал известия от отца и не поехал из-за этого с товарищами через Монголию, а скоро будет холодно. И если же опасно будет ехать во Владивосток, то скоро будет нельзя ехать и через Монголию, так как подходят уже холода, а я, проживший в жарком климате шесть лет, не в состоянии переносить холода. И оставалось только или ехать во Владивосток, или зимовать в Шанхае, или же ехать через Натриест в Одессу. Но для этого требовалось много денег, а у меня их было не так много, да и хорошо не было известно можно ли проехать в Одессу без задержки…. И вот уже шестое сентября, а я все еще не решил, что буду делать: или останусь здесь зимовать, или же поеду куда-нибудь дальше. И до того скучно так жить, даже трудно и поверить. Сидишь или ходишь по городу, все думаешь, скоро ли придет письмо от отца, и тогда хоть решил бы, что делать. И так ходишь по улице и в голове мутно, и члены отяжелели, и на душе нехорошо. Да еще, вдобавок, я первого числа так сильно заболел, что с вечера упал в обморок, и, очнувшись, увидел пред собою стоящего старика еврея. Он спросил меня, что со мною случилось, я ему объяснил, что я, вероятно, сильно простыл, когда купался в ванне и под душем. Он натер меня каким-то им самим сделанным натиранием из яиц и горчицы, и так всего меня натер, сколько мог. И я, укутавшись, уснул. До полночи был без памяти, а с полночи так крепко уснул, что проснулся — уже было 10 часов дня. Когда осмотрел себя, то увидел, что вся одежда мокрая и две подушки промокли насквозь, и также потник и перина были мокры насквозь. Я переоделся в другое белье, тело мое было покрыто сплошными пузырями. И через день кожа стала слезать и кровь так сильно лилась из носа несколько раз, я думал, что буду не в состоянии ее остановить. И я до того обессилел, что еле ходил на ногах. Но на седьмой день я почувствовал себя ничего, а восьмого числа (сентября, прим.О.В) я получил от отца телеграмму, в которой он сообщал, что могу ехать во Владивосток. На другой день я купил билет на пароход, и 12 сентября 1920 года я сложил вещи на тачку китайцу, и он повез их на пристань. Я же, идя по тротуару, зашел в менялку разменять какую-нибудь серебряную монету, но они так долго меня задерживали, что я начал требовать мою монету обратно, но они говорят, что сейчас, мол, мальчик принесет каких мне надо. Но китаец с моими вещами уже ушел из вида (но там, как с виду упустил, то и пропали вещи). Я начал ругаться, но у моему счастью индеец, стоявший (полицейский английский) на улице, видел все это и поспешил ко мне на помощь. Разменщики тут же выдали, что полагалось, и индеец сказал мне на английском языке, чтоб я скорее бежал к вещам. Я рысью кинулся по улице и, пробежав несколько сажен, смотрю — пулей проскочил мимо меня молодой высокий китаец с рикшей (тележкой) и, пробежав две сажени впереди меня, быстро опустил оглобли на землю, показывая пальцем, чтоб я сел. Я живо сел в рикшу, и он схватил оглобли и как пуля помчался вперед. И ручаюсь головой, что он не возил так быстро ни одного из тех белых капиталистов, которые так хорошо одеты и так часто на них ездят. ибо он, видя пузана, знал, что он от него получит копейку за квартал или даже меньше, и, зная, что ему торопиться некуда, но видя, что я бегу, он понял, что мне нужно как можно скорее. Но по правде скажу, что это был замечательный молодой китаец, каких я, проживая в Шанхае несколько недель, мало видел. Хотя я на рикшах да этого раза никогда не ездил, но все же я видел как они бегают и видно их телосложение. Он мигом промчался два квартала и, поравнявшись с китайцем, который вез мои вещи, он взглянул на меня, я дал ему знак, чтоб он остановился. Я слез с рикши, а у моего бегунца сердце так сильно билось и он с улыбкой смотрел мне в лицо, желая узнать, доволен ли его быстротой. Я дал ему двадцать пять копеек за труды. Он не знал как и благодарить и, показывая на тележку, объяснял, чтоб я садился и он увезет меня до пристани в благодарность за эти деньги, но я отказался и пошел пешком. В двенадцать часов пришел на пристань и разговорился с одним полисменом англичанином. Он недавно приехал из Владивостока и он сильно не советовал мне ехать во Владивосток и вообще в Россию. Говорил, что там с голоду люди помирают. Но я не обращаю на это внимания и думаю, что много миллионов народу живут и страдают, а если хотя и мне придется пострадать, то я не первый и не последний буду.

И дождавши, когда катер пошел к пароходу, сел на него и доехал до парохода. И ровно в пять часов вечера пароход поднял якорь и мы тихо поплыли по бухте. И через два часа мы выплыли в открытое море. Название парохода «Шинь-Ю». Из Шанхая и почти до самого Владивостока понемногу покачивало боковой качкой, но никого почти не закачивало, нас ехало человека четыре, харчи были хорошие, и мы проехали до Владивостока очень весело.

До Владивостока мы проехали шесть суток и 18 сентября мы приехали во Владивосток. Таможня осмотрела вещи и мы сошли на берег. И часа через четыре я встретил отца с Жигаревым на берегу. И, забрав вещи, пошли на Первую речку, где жили отец, а там же жил Жигарев с семьей. И, прожив две недели без работы, я на третью неделю поступил на работу рабочим во временные мастерские. Я жил в одной казарме с отцом. Мы жили на казенной квартире в бывших солдатских казармах. Я работал четвертым в отделении, сперва отчищал ржавчину от паровозов, а потом меня перевели к нашему начальнику рассыльным, эта служба была очень легкая, и я прослужил на этой службе до второго декабря, но второго декабря мы с отцом заявили расчет, а так же и Жигарев, глядя на нас, заявил расчет. Но причиной этому было то, что Семенов (как его называют здесь — бандит) под сильной японской опекой приехал во Владивосток. Хотя он приехал один, а его отряд по линии между Харбином и Уссурийском останавливают поезда и грабят, что им вздумается, убивая всех, кто подозрительный. И поэтому их ожидали во Владивостоке и думали, что будут драки с их отрядами. Да и как раз в это время стали пропускать к советскому правительству. Но так как мы торопились уехать и даже деньги в конторе не получили, и дали доверенность знакомым, а они нам дали пятую часть заработанного, рублей по пятнадцать.

4 декабря 1920 года мы выехали из Владивостока и до Хабаровска доехали благополучно, и через Амур на лошадях доехали до станции Покровка потому, что мост через Амур был взорван партизанами тогда, когда японец наступал с войсками, и поэтому поезда не могли ходить через мост. В Покровке мы простояли пять дней, на шестой день кое-как поместились в служебный вагон и поехали далее. Но, доехав до станции Бочкаревка, нас в Бочкаревке задержали, говоря, что пассажирские поезда не ходят, ходят только военные, и, говоря, что дней через десять отправят нас. Но нас держали пять недель, и держали, наверно, еще бы долго, да ехал начальник дороги, и мы обратились к нему, и он велел нам дать теплушку до Читы. И, исправив теплушку сами, поехали. До Читы доехали благополучно, и в Чите выхлопотали пропуск до Верхнеудинска. По приезде в Верхнеудинск нас записали на очередь, как железнодорожных рабочих, и 19 февраля 1921 года мы выехали из Верхнеудинска с эшелоном пленных из Германии. Пленных было 1400 человек. И мы с этим эшелоном доехали до границы Буфера (Буферная республика, прим.О.В.) в нескольких верстах от Верхнеудинска. Контроль или таможня осматривали вещи и у одной женщины отобрали медаль, полученную ее покойным мужем в китайский мятеж…

Доехав до Иркутска, простояли в карантине неделю, проверяли паспорта, и 150 человек сняли с эшелона, и оставили в Иркутске для расследования, говорили, что большинство с поддельными документами. Через неделю отправили далее.

И 4-го марта мы приехали в город Красноярск. Сперва хотели поступить на ж/д, но потом отец надумал ехать в Москву. Но в Москву нам пропуска не дали, говоря, что там и так голодно, и вместо того, чтобы пускать туда, нужно оттуда вывозить. Эвакопункт дал нам вагон на первое время для житья. И вот мы решили ехать в Минусинск на Родину. Между прочим, я пошел зарегестрироваться, начальник велел меня взять на учет. Но который записывал на учет, он по ошибке или же, не зная своего дела, взял мои документы и велел прийти за ними в комитет дезертиров. И я приходил в комитет дезертиров почти две недели, пока пришли документы. Заведующий сказал мне, что они зря меня прислали к нему, т.к. я не мог быть дезертиром раз я проживал за границей и только что приехал в Сибирь. И заведующий, обращаясь к писарю, говорит, что это черт знает что такое, присылают людей совершенно зря, что они там с ума посходили что ли, передайте им по телефону, чтоб этого больше не было, и выдали мне документы на руки. И я, взяв документы, пошел опять в ту контору, где меня записали на учет, для того, чтобы они сняли меня с учета. И там начальник по мобилизации задержал мои документы и велел за ними прийти на другой день. Когда же на другой день, то мне сказали, что меня мобилизовали в 46 запасной полк в Новониколаевск. Тогда я обратился к военкому и объяснил ему все, и он велел дать мне отпуск на три месяца и сказал об этом писарю, и велел приготовить назавтра, так как я его просил, потому что завтра в субботу ямщики оставляют Красноярск. Но, придя на другой день, писарь отпуска мне не приготовил, говоря, что нужно иметь записку от военкома, а военком в это время был в отлучке. И я плюнул на все и вернулся к вагону, где мы жили, там уже стояли подводы и отец грузил вещи. И я сказал им, что я остаюсь. Они поплакали, но делать нечего.

Погрузив вещи на сани, они поехали, я их проводил за город, а сам вернулся с тоскою. Они выехали 22 марта 1921 года. Я же вернулся в вагон, где еще жил Жигарев со своею семьей. И я, прожив до 31 марта с Жигаревым в вагоне, 31 марта сел на поезд и поехал в Новониколаевск, а Жигарев остался и подумывал идти в коммуну.

И вот я еду опять на поезде, и опять один. И, проехав мимо родины, не заехал повидаться с родными, правда не по своей вине. Очень даже было обидно, что с девятилетнего возраста не был на Родине, и, проезжая мимо, не в состоянии был заехать, хотя если бы я хотел, то пропуск я мог бы выхлопотать. Но я не хотел ехать вдогонку за отцом, да и почти было невозможно, так как последние попутчики уехали, началась слякоть, и поэтому я решил послужить, пока не распустят.

Второго апреля 1921 года я приехал в Новониколаевск, 3 и 4 числа я ночевал в пересыльном пункте. Здесь один воришка украл у одного солдата сумку с вещами, но на станции попался позорный плут и воришка. Четвертого апреля меня зачислили в 46 запасной стрелковый полк, в 7 роту, но на две недели отправили в карантин. И сейчас я в карантине, занятий никаких нету, порция такая же как в роте: полтора фунта хлеба, в обед суп, а вечером каша и чай.

И седьмого апреля я стоял около казармы, смотрю бежит собака и несет что-то в пасти, я пугнул собаку и она бросила ношу. Когда подошел, то увидел человеческую руку. И мы с товарищем осмотрели руку и решили узнать – откуда она взяла. После обеда мы вчетвером пошли в поле (карантин стоял за городом). Я показал откуда бежала собака, и мы скоро нашли место, где собака взяла руку. Пред нами открылась яма — сажени четыре шириной и сажен шесть длиной, и сажени полторы глубиной. И в нее наброшены, как попало, трупы. Сколько их там было — трудно сказать, так как снег еще не растаял совсем. А в другой яме — сажени 2 ширины и 2.5 длины, накладены трупы рядами: один ряд головами в одну сторону, а другой — в другую, итак поленницей до самого верху, и нисколько не зарыты землею. Картина очень печальная.

***

 

Chapter 3

My father worked in a copper gold plant in Mount Morgan.
In the office we got tickets for the railway to the place itself, but on the road we had a transplant. But we did not know about it. And not knowing a single word to speak Australian and one station we had to change seats on another train. We sat in the car and we drove away to another station in the same city, then offered to leave the car. We showed the ticket, but they explained, saying that he left and took us back to the station from which the train will go on another day. We had to stay overnight at the station. In Australia, the stations are not allowed to sleep. But since we did not understand what they are saying and were afraid of falling behind on the train, then refused to leave the station. The next day brought us into the car, they put us, and we safely reached the place.
Father lived in a tent and we are the first time all lived in a tent. I was sent to school, but not for long I was going to school because I was already fifteen years, and they put me with a seven-year children and they all looked at me like an animal. And I do not understand a word as a block of wood. And after two days I did not go to school, and earnestly asked leave of his father to go with the Russian work. He let me go, and I with two Russian went on a new line of work under construction is 300 miles from the city.
Meanwhile, the father of the reduction calculated, and he and his family went to the sugar mill sugar plantation Binger. I worked two or three weeks, received a letter from his father, so I went to him. I took my account and went to his father's plantation. And in July 1914, I arrived at the Binger. Father of Artel cut cane by the job and lived in a tent. And yet Russian living in tents: the mechanic, Stakhovich, Chernish, Efremov, Malezhko and then Vorobiev, Opsik. I got the job after arriving on a horse: to bring up to feed the horses. I received an incomplete salary. And in this job I worked a half years until January 1916. Since January I was already getting full pay as an adult, and they gave me another job and chipinit cane. Worked until July of this work, from July I started to cut cane in the cooperative. Artel was all Russian: his father, Bannikov, Vorobiev, Blacky and the rest do not remember. I cut a whole season for about six months. After the season, I again worked by the day, more and more chipinil cane until next season. And in 1917 I was again cut cane in the collective farm, the season was seven months. The season came to an end as much in January 1918. After the January to June, I almost did not work, because of the bachelors is almost not allowed. In June 1918 I again started to cut cane with a porter Gabmanta. But on my first day of the season was not lucky as I was driving on the first morning to work on the bike (bike - bicycle), and wanting to fix his belt cane knife, which slid out from under me, I ran the bike with his left hand, and will not notice a stone on the road, ran straight at him. I rolled over on his side, wanting to stretch his hand into the ground, I have dislocated my left hand with two fingers, and then, leaning back put them in place. But five days steamed them in hot water and rubbing their paint, and then again started to work, but I felt for a long time pain in the fingers. And the hole in the ice this season, six months to December, I was again calculated almost exactly, while his father continued to work.
In March 1919, the Russian city of Brisbane by Australian workers have a procession with red flags through the streets of Brisbane to protest against what the Russian did not produce from Australia to Russia. After the procession, in many places Russian steel to expect from their jobs, while at the same time, calculated with all the Russian bingerskoy plantation. We all went to the city of Bundaberg is 20 miles from the plantation and began to ask the government to get us released in Russia. No matter how busy - all in vain. Then we began to look for a job, and in October I went with my father alone on the line and got the job. Worked up to Christmas. A Christmas to celebrate the newly built lines of two weeks, as the intense heat. At Christmas, arrived in Bundaberg, where she lived Mother and sister in an apartment. I went to Brisbane for a holiday and stayed there for one week. Went to the seashore, where the public gathers for bathing. Time passed merrily. Then he went back to Bundaberg and went back to the line of work, and worked there until the first days of February and received the news that Russian released in Russia.
We have calculated and arrived in Bundaberg. Father remained in Bundaberg with his mother and three sisters: Thekla (Nela) Ulyana and even Kate, who was born when we still lived in Binger, July 17, 1918 (my mother was born on the documents on Aug. 13, 1918 approx. OV ), and I am one went to Brisbane to find a good, whether produced in Russia. On arrival in Brisbane found that the documents given, informed his father, and they all arrived in Brisbane, and on arrival received passports from the military authorities of Australia, and bought tickets to the shipping company. Tickets are bought and had to go third in March 1920. And I thought that the time has come when I leave free Australia, which is not to make me happy at the end of the contrary, even deeply saddened that it shall never forget. I figured that should I take to Siberia without any delay, but I was wrong, we were detained by Australian authorities had to wait until gooders released, though already tired of living in a foreign language. The terrain is generally hot, work eight hours a day, working without rest in the morning before lunch and dinner until the evening, say, eight hours a day. But if those who work quietly, his quick count, there are unions (unions, prim.O.V.) of each craft and union worker, but he is a moderate, in a word, not a union, which was supposed to be for the workers. But whatever it was, but I'm tired of these parts the heat, and I wanted as soon as possible to leave Australia, but not knowing what happened to me will come to pass in front. True Australian people are very polite Contrary to our Siberian peoples, and almost every word, thank you. But whatever it was, but Russian is neglected, and we can not they be friends: we are divided by the conversation and the difference is the custom of life, and we are far backward from the European people, some even called Chinese white, although there may be a little right, but Yet shame is to listen. They're at work or at least where almost always say about any race or who took the prize, or whose party won in football, etc. Generally, they are great hunters to the sport. During the holidays are all sitting at home, and, if possible, travel by sea, the sea-shore. But on the streets of the city people on a holiday will not see. More and more stay at home, read books and newspapers. Young people in villages, in plantations, even in sparsely populated areas during the holidays no merrymaking are not only satisfied with dancing two or three times a month, and sometimes very rare, according to population. Youth, spent a Saturday until lunch, after dinner, dressed, goes to the streets, encountering one or two companions, all come into the bar (tavern, prim.dyadi), standing at the counter, drink a glass of beer, and after standing for some time, drink on another, and so spend their time until the evening. If you get tired of one, go to another bar - it's their fun Saturday. In the evenings, in the cities go to the pictures or performances, or dances. A sparsely populated places on Saturdays often sit at home and never come out, but as we have made in Russia to go to the neighbors to sit down, or go on a holiday to visit friends, here it is not accepted, and they live in and near neighbors to each other almost never do not go. And if their country of glory, and they talk to you, but once something said about their country wrong, then they stop to talk to you. In short, they elevate their country and proud of it.
And we are Russian, who had a visa to travel from Australia, they continued to live in the city every day go to offices and Parliament, demanding that they let us go to Russia. But everywhere we were told that they do not keep us, but we have nowhere to send, as the Russian one does not want to release the ship in port. But finally, after five months of waiting we were able to secure the exit, but every adult should make a transfer to Hong Kong for £ 75 (750 rubles), and on arrival in Hong Kong to get them and go to Shanghai. And we are making the transfer, began to gather on the road, still not knowing. go away or not.
And tenth in July 1920 came the steamer, and we arrived at the pier, and waited, when Customs will examine the things that went on the boat and settled in the cabins. Looking forward to sailing the boat, and finally rattled the chain and anchor quietly climbed up, and picking up the ropes, the ship slowly sailed from the pier. Around once was quiet, and almost no one said a word. Earned car and ship beginning to shudder, and turned in the bay to the sea, quietly floated out to sea. And I'm sitting on the deck and looking at the receding city, remembering himself for six years, lived in this country that still did not believe that going away now that they have even stopped. But this time they have released earnest, and I hope to keep in mind that I'll come back to their homeland, Siberia, although the Homeland I do not promise happy. But I'm willing to leave this place where I lived for six years and did not see happy days, though I was not hungry and war have not seen, but still I was very unhappy: do not understand the conversation and therefore had no friends, friends of childhood, and lived among dreams. And so I'm leaving this country, I feel happy. And with new dreams I am going to seek his fortune in the Mother Motherland.
And we went from Brisbane, 10 July 1920 on the SS Istán, about five thousand deadweight owned Australian company. Fifteenth of the month came in the Chetvetovsky island. " The little town is very small, only houses 300. More black people: black, Japanese, and Chinese, and Europeans are very few. The climate is very hot. 24 numbers arrived in Manila. Manila (Philippines), belongs to America, but the population in the majority of Filipinos. Filipinos are people of medium height, stocky and with a dark face, like the Japanese, but the eyes just are not as narrow as the Japanese, but in Manila with a Russian ship was not allowed.
27 Number of profits in Hong Kong. Hong Kong belongs to England (though he and Chinese). On that day we were transferred to another steamer, which went to Shanghai. Hong Kong city is not very big, the streets are narrow and not so clean. The city is located in the mountains, but on the other side we went, on the other side say that they live all over the Europeans, and they live in dacha: around home gardens and trees. But Hong Kong looks wonderful at night when the lights when you look from the bay, standing on the deck of the steamer. Bright lights shine like stars on a clear day, from the shore stretch as strewn across the mountain higher and higher. Illusion decked out with colored lights and the whole town as on the palm lit by electric lights. And the tram, which climbed the hill with a rope glittered with colored lights, and it seemed that just about it, breaking off the rope, flies like lightning down, but he safely reached up and down and down.
The next day, 28 of us left from Hong Kong. The steamer was great, although I do not remember how many tons. But it was large, and one on which we traveled from Hong Kong, seemed to be against the child.
And July 31, 1920 we arrived in Shanghai. Shanghai city of China, but it is an international port city. Bailiff to the pier, climbed down (descended) from the ship, were a few people with things on the pier, and the rest went to look for an apartment (we are Russian people came to eighteen). Finding an apartment in a Jewish woman, a widow, moved with things and had come to recognize as the case with respect to travel to Russia (Siberia). Eight days later, again arrived Russian from Australia, fifteen people, but after this party no longer come, said that the departure from Australia was closed. And Russian gathered in Shanghai and think how best to travel to Russia. In the Siberian region fear that there is a Japanese to Khabarovsk, and more gangs Semenov prowl like wolves. And some decided to go to Vladivostok.
And the eleventh of August (1920) steamboat went to Vladivostok, and it has left a man sixteen Russian, who came from Australia, including my father, mother and sister. But I was waiting for his father, on his arrival in Vladivostok, notify me of tamoshnem position. And three days later another man has left nine on Harbin through Dayrin and 25 August, five people went to Siberia via Mongolia (Sretensk), so they decided to bypass Semenov and Japanese. And on August 31 last batch of 8 people went to Trieste (via Trieste to Odessa).
And I was one of the guests from Australia. All alone, although Russian and Jews in Shanghai at that time there were up to ten thousand, but they all escaped from Russia in the Revolution and did not want to talk ...
Shanghai city is located on a low spot. There are large and frequent fogs, and at times is so hot that even at night, lying on the second floor balcony and almost undressed to Naga, it is impossible to sleep. And where most Chinese live, the streets are very narrow and so dirty that even disgusting to watch. And thousands of small alleys, houses are thick, and a terrible stench and anguish, and in the same house lived a man of twenty or more, that is not in the house, and some konurke. They bunk in a hut made and they sleep on these benches, both in Siberia at the inns in the total. The Chinese are very poor. On every street and maimed dozens of poor-Chinese stretched out their hands to the passer-by, begging for alms. And Europeans are almost all capitalists with a big belly and fat face, and they all go during the heat wave in white suits, and almost never go on foot, and always ride on the Chinese. Sits on the stroller with rubber tires, and Chinese is taken as the shafts and trotted his passenger rushes to where he orders him. And the Chinese, provezshi his passenger quarters for five or ten, for it receives from his master three or five pennies. A Chinese man almost in tears asks for more penny or two to add, but "generous" gentleman does not pay attention, and if the Chinese still continues to ask him, then a white gentleman, swore at him every, waving his hands chase him away. Poor Chinese rebounds from his "generous" gentleman, seeing that his master did not give him more, but if you ask for more, then he still nabet face - even. Thus, the white rulers always ride on the Chinese people and pay them for it as they want because the Chinese almost unable to strebovat, although there are times when the white hit a persistent Chinese, who raised the scandal, claiming that relies, and it comes even before the fight, then looking at the place if the Chinese guards, the white be forced to pay. But if the protection of the same nation, a passenger, the Chinaman is not reliable to win ...
In Shanghai, a city of almost no horses. All cargo transported by the Chinese in the city itself. If the thing is heavy, then holding the rope a hundred or more, depending on the weight and carry where you want, and at a time when pulling this load, all the singing and priskakivayut, like our "Dubinushka. And if they are being taken that heavy, they sometimes hear it for four quarters. Almost all the poor Chinese, when it works, and also when not working, they all go without shirts in the same stiff from dirt pants. Poor Chinese eat badly: most of their meat, rice and even grass, like cabbage, so different some roots. The Chinese - the people is high, but skinny, and almost all Chinese women some are small. Currently, there are many Russian refugees: the capitalists and Kolchak, and Semenovtsi, and Jews, and various officers and generals, and priests and nuns even have Russian (probably, there are monks), who escaped from the ruined nest of Siberia. Poor angelyata fled to China, and that only they will do here, except to join the Chinese people, their language and pray to God ... and so many people porazbezhalos from Russia during the Revolution.
So, 31 August, I spent his last friends with whom I came from Australia. On the eve of August 31, I was feeling unwell, I was dizzy and I felt so bored that I could not find a place for himself, his heart ached and I could not help but cry. I felt lonely among all the cities, and still more heart ache when I think of my sisters and asked myself, what happened to them in Vladivostok, where power can often vary, and Japanese troops, as heard on izgalyayutsya residents. And I'm waiting to hear from his father and did not go because of this with friends via Mongolia, and soon it will be cold. And if it is dangerous to go to Vladivostok, then soon it will be impossible to go through and Mongolia, as the approach is already cold, and I lived in hot climates, for six years, unable to endure the cold. And left alone or go to Vladivostok, or winter in Shanghai, or go through Natriest in Odessa. But this required a lot of money, but I have been not so much, yes, well it was not known whether it is possible to travel to Odessa without delay .... And now, on Sept. 6, but I still have not decided what I would do: stay here or hibernate, or go somewhere further. And before boring to live like this, even hard and believe. Sitting or walking around the city, all you think, soon there will come a letter from his father, and even then would decide what to do. And so you walk down the street and in the head dull, and members of the heavy and my heart good. Oh yes, and besides, I'm the first number so seriously ill that the night before he fainted, and woke, he saw before him stood an old man a Jew. He asked me what happened to me, I explained to him that I was probably very cold, while bathing in a tub and shower. He rubbed me some of his own made by rubbing the eggs and mustard, and so I just rubbed as he could. And I'm wrapped up, asleep. To midnight was unconscious, and at midnight so fast asleep, woke up - had already had 10 hours of the day. When looked at himself, he saw that all the clothes wet and two pillows were soaked through and through, and also saddle-blanket and feather bed were wet through. I changed into different clothes, my body was covered with continuous bubbles. And one day the skin was peeling off and blood flowed so strongly from the nose several times, I thought that I would not be able to stop it. And I was so exhausted that could barely walk on his feet. But on the seventh day I felt nothing, and the eighth number (September, prim.O.V) I received a telegram from his father, which he said that I can go to Vladivostok. The other day I bought a ticket on the steamer, and September 12, 1920 I put things in a wheelbarrow Chinese, and he took them to the pier.



Глава  4

8 апреля 1921 с четырех часов было полузатмение Солнца. Солнце закрывалось с севера до половины.

Одиннадцатого апреля я отправился в выздоровкоманду. Поместился как и другие. Занятий никаких нет. Сидишь себе в казарме с утра и до вечера и ничего не делаешь. Очень скучно без делов, но иного выхода нет, а время тянется медленно. Между прочим я вздумал, то есть почти все время думал, как сквозь сон припоминая один вечерний разговор одной молодой женщины со своими малыми детьми. Это происходило в Приамурском округе на новостроящейся ж/д. Далеко от города и реки стояла среди леса в 5-ти или 10-ти саженях от шоссейной дороги кибитка, сделанная из сосновой коры. Было кругом темно, и шел беспрерывный дождь и блистала молния. В убогом шалаше горел ночник, бросая бледные лучи света по сторонам. На правой стороне стояла койка, а на койке лежала средних лет женщина, и около нее лежали двое детей: мальчик и девочка. Это были ее дети. Они долго не спали и все разговаривали с матерью. И между разговорами дети спросили свою мать, что были ли у них братья или сестры. Мать сказала, что у них еще были сестры, и что померли, но одна еще есть живая сейчас. Дети спросили ее где она, но мать сказала, что не знает, и велела детям спать. Мальчику было лет девять, и он не скоро уснул после этого разговора, он все что-то припоминал ( далее запись зачеркнута, но я ее воспроизведу – О.В.) и он вспомнил одно печальное время, но не мог он точно припомнить или же это он видел во сне, или это было правда, вспомнил он так, что ему было года три . Итак, этот мальчик рос, но разговора этого никогда не забывал и все мечтал, когда вырастет, то во чтобы-то ни стало, разыщет он ее. Но судьба его носила с места на место самого, и он не в состоянии был ее отыскать.

Итак, он прожил до двадцати трех лет, вернулся на Родину больным. Сестры его встретили и мать, и отец, но он еле на ногах держался и должен лечь в постель. Но он не позабыл об этой сестре, он, лежа, все думал и давал себе слово, что когда он поправится, он постарается, если сможет, то разыщет ее. На следующие дни стали приходить родные проведать его и все объяснялись какие родственники они. Но одни старик со старухой были подозрительными, с ними была дочка, девушка лет пятнадцати. Во время встречи все переглядывались, и все смотрели как-то в сторону. След был через два дня открыт — это была его сестра…

Шаг за шагом, день за днем, все идет вперед своим чередом, вот уже апрель проходит, а я почти все время валяюсь на койке и только изредка хожу на базар. И раза два сходил в иллюзион.

Вот настал Первый май. Первого мая был парад на площади. Я смотрел, но не участвовал.

На Пасху попадалось на улице много пьяных всяких сословий и рода занятий. Водки нету, не продают, а по улицам пьяных полно. Пасха прошла благополучно, спокойно.

Ночью, на 10 мая на реке случилось несчастье, была поднята тревога по всему городу. Это случилось таким образом. Из Барнаула шел пароход с пассажирами и грузом. Пассажиров на нем, говорят, было более тысячи человек, много беженцев с семьями и детьми, часть была красноармейцев. Грузу было 14 тысяч пудов пшеницы, и 30 бочек меду, и другой груз. Пароход шел с опозданием. Он должен был прийти днем, а ровно в полночь стал подходить к ж/д мосту, но ночью не разрешалось проходить под мостом, поэтому часовые стали давать сигналы пароходу, а потом дали залп из ружей, но пароход был уже близко. Пароход стал поворачивать обратно, но было уже поздно, он ударился как раз боком о бык моста. Тут начался ад для тех, кто был на пароходе. Другие посты, услыхав выстрелы, подняли тревогу, и через 15 минут весь гарнизон был поднят на ноги. Тем временем пароход, ударившись о бык, разбился на три части. Верхняя палуба поплыла отдельно, вторая палуба с каютами поплыла отдельно, а нижняя – с трюмами, перевернувшись, раз пятьдесят в воде, остановилась боком к верху вся разломанная. Спасшиеся рассказывали, что после удара все затрещало, народ, который был наверху, кинулся в воду, женщины бросали детей в воду, хватались друг за друга, за что попало, но вода была еще очень холодная, поэтому народ сразу окоченевал. Итак, от парохода остались только осколки, хотя котел не взорвался, машинист успел выпустить пар. Груз почти весь пропал, а от тысячи человек спаслось только человек 80 или 81, а остальные пошли на тот свет. Кто же во всем этом виноват? Вышло это по недоразумению или же сделано с целью?

Вот уже две недели как начали распускать старые года домой (до 1895 года). Но всех еще не распустили, но, наверно, к первому июня распустят всех. И поэтому, наверно, Антанта оставила Россию в покое, да и время бы отдохнуть солдатам после долгих лет страданий. И если все будет спокойно, то, наверно, через год и наш год распустят по домам.

Вот уже 22 мая, а погода стоит очень прохладная, снег здесь растаял в первых числах мая. Но 16 мая снова выпал снег, но к вечеру растаял, словом погода стоит неважная. Черт знает, что делать, какая-то скука. Писем от отца не получал, не знаю где они, и как они доехали, и где устроились на жительство.

Первого июня меня перевели в военный городок в первый отдельный кадровый батальон. И вот смешно и чудно, пришел я к вечеру в 1 отдел, пайка я не получил, а дежурный назначил меня на ночь дневальным. А я сроду в руках не держал винтовки. И, взяв винтовку, занял свое место в коридоре. Все улеглись спать, я осмотрел винтовку и начал работать затвором, и познакомился с винтовкой. Продежурил до утра и сменился. Но к вечеру меня опять назначили в караул. И что же, когда в караульной будке стали заряжать винтовки и идти на пост. Я не сумел заложить патроны и пришлось сознаться товарищу, что я не умею. Но он уже заметил вперед, чем я ему сказал. Он мне зарядил и сказал, что если будет тревога, пали все патроны, куда попало и наказал как это нужно делать. Простояв в карауле два с половиной часа, сменился, а днем провожали арестованных на работу на пристань, а вечером обратно. И так я попал в старые солдаты. Но в воскресенье, 6 июня нас откомандировали в Новониколаевск, в томский конный запас, 4 отделение, 3 взвод. Через день меня назначили дежурным по команде, и я продежурил день. А потом все пошло своим чередом. Только вот плоховато, что я не могу получить письма от своих . И если бы я получил письмо от своих, то, наверно, я бы уехал куда-нибудь в другое место. Уехал бы в Карпаты или в поля, или в командировку в Красноярск. Ах, черт возьми, даже терпение лопается от ожидания.

И вот 20 июня я почувствовал себя скверно, у меня заболела голова после бани (меня ошпарило паром, и я, дожидаясь белья из дезинфекции, простыл). И вот проходит день — другой мне все хуже. И 22 числа к обеду меня начало лихорадить, до вечера я кое-как пробился, а как только сделали уборку лошадям, я первым долгом привел свои манатки в порядок: сложил все в чемодан и оставил только одеяло и подушку, да самую мелочь. Все было готово. Начались адские муки: мои ботинки начали стучать о цементный пол ( пол в казарме был цементный). Я скорее лег в постель и скоро задремал, и минут через 15-20 стали чертики лезть в глаза, лоб трещит и голова кружится. Наконец, я пришел в чувство и вижу – дела мои плохи. Я попросил товарища по койке, чтоб он позвал дежурного. Дежурный пришел и видит, что я слаб, велел запрячь лошадь, пока лошадь запрягали, мне это время показалось как за целую ночь. И вот меня посадили на телегу и повезли в околоток. По приезде в околоток, меня осмотрели и решили, что справлюсь в околотке, и в больницу не отправили. И вот началась ночь и следующий день, это время мне показалось настоящим адом, и я думал, что мозг мой не выдержит, и я сойду с ума, но это не случилось. Я продолжал находиться в околотке и ни днем, ни ночью не мог спать и только без сознания катался на койке. И четыре адских дня я пробыл в околотке, но на четвертый день мне стало немного получше, и меня из околотка выписали. И я пришел в свою часть, но я настолько был слаб. Но недолго мне пришлось пробыть в части, т.к. при наступлении вечера у меня заныла левая нога так, что я не знал куда деться и всю ночь напролет я не мог ни на минуту заснуть. Наутро меня снова отвезли в околоток, в околотке я ночевал, кажись, одну ночь, и наутро меня отправили в больницу. Меня приняли в больницу, и я лежу на койке, а в голове кошмар. Левая нога в месте около пятки сильно распухла, но не ныла, хотя ходить было почти невозможно, но зато голова так болела, что ночи не спал. Числа четвертого июля мне стало легче и ночь спал отлично. Пятого июля меня выписали из больницы и на пять дней дали освобождение от всех занятий. Но я чувствую себя слабо, нога, еще опухшая, и ее временами очень ломит (в ноге тяжелый ревматизм). 9 числа я ушел в команду выздоравливающих из конного запаса 1 отделения.

По прибытии в команду занятий никаких нет, лежу себе и ничего не делаю. А на сердце так грустно, что трудно и описать, и что только за день не передумаю. Писем от своих все еще не получал, и это очень меня беспокоит. 8.07.1921 года я написал письмо в деревню (на сельсовет) и просил их сообщить мне: приехали такие-то в деревню.

И так много дней прошло с тех пор, как я писал последний раз в этой книге. И много передумал за это время и все же остался при своем горе. Но положение немного сейчас изменилось, так как 18 июля я получил два письма: от родителей и от Жигарева. В отцовом письме ничего интересного или радостного не было, а как доехали и как живут ничего почти не пишут, но все же стало немного веселее, хотя временами бывает так грустно, что места не находишь себе. Но как бы ни было, а время идет своим чередом.

10 августа 1921 я перевелся опять в конный запас, в 1 отделение, и до 24 августа я ходил в гости к товарищу (Гайдановскому). До 15 августа я еще получил два письма от своих родителей и сестры. И когда я их читал, идя с почты, то слезы не мог сдержать. Это была просто мука горькой судьбы.

И вот в конце августа несколько человек отправили в деревню Криводановку, в том числе и я угадал. По приезде в деревню, мы разместились у крестьян по одному человеку. Хозяйка, у которой я стоял, была хорошая женщина, вдовушка, ели все вместе, хотя и неловко было сперва есть вместе. Так как у меня был только почти один хлеб, и то 1.5 фунта на день, и он почти всегда был с закалом, но скоро привык и понемногу помогал им в работе. Но недолго пришлось мне у них прожить, так как мы уехали пасти лошадей на луга за 15 верст от деревни. И там сделали шалаши, и в них помещались. По субботам я ездил в баню в деревню к своей хозяйке, а также она мне с собой давала картошек в поле. Но для меня, по прибытии в деревню, много было непривычного и интересного: и на первый случай мне пришлось после каждого обеда почти три раза перекреститься, это для того, чтобы на меня не смотрели как на черта. Хотя перекреститься и не тяжело, но для меня это было крайне неловко, и так как я не знаю ни одной молитвы, и даже «Боже милостив», то мне приходилось шептать губами и считать обыкновенно «раз-два- три-четыре», а также было смешно, как нашептывала одна женщина над стаканом со сметаной – это она заговаривала от укуса змей. Но как она шишикала и водила пальцем вокруг стакана, мне казалось, что она сумасшедшая, и я должен был подавиться семечками, чтоб не расхохотаться над ней. Многое кое-что мне показалось смешным и глупым на первый раз в деревне. И еще мне пришлось помогать нести одного покойника на кладбище. И как только мы понесли покойника, как две женщины начали голосить по-переменке, и так причитали во весь голос (как обыкновенно женщины кричат в несчастных случаях о спасении), у меня на сердце и без того было нерадостно, а от этого воя, крика с причитаниями сердце разрывалось от грусти.

С пастбища солдаты ездили в деревню и воровали картошку. И вот на одну ночь говорят нам троим, что теперь наша очередь ехать за картошкой. Как было не страшно – пришлось ехать. Но так как мы все трое были трусы (то есть не воры), поэтому картошки не добыли, а привезли только с полдюжины брюквы и репы.

30 сентября (1921 г.) военком приехал к нам и объявил, что 98 год (1898 год — год рождения моего дяди Осипа, прим. О.В.)переводят в рабочий батальон. Тогда мы, 98 год, поехали в Новониколаевск, а оттуда по месту назначения.

4 октября мы оставили Новониколаевск в составе 1 сибирской трудовой бригады, 4-го транспорта, 1 взвода, 2 отделения. Доехав до Юрги на поезде, переночевав на станции, наутро поехали далее. И доехав до станции Кольчугино, выгрузились на станции. А так как мы должны явиться в деревню Гавриловку, что в 50 верстах в сторону от станции, поэтому решили вещи оставить на станции и человека четыре караульных, а остальные пятьдесят человек идти в деревню пешком. И вот мы четверо остались караулить вещи на станции. Прошло два дня, а за вещами лошадей еще не прислали, а на станции нам отказали от провианта. Что делать и как быть? А есть что-нибудь надо. Хотя у товарищей в вещах есть сухари и картошка, но они ведь не мои, и не могу же я взять из чужого узла, хотя мои трое товарищей должны были это сделать. Но я долго не думал и взялся за свое ремесло иголочника, и оно меня выручило из беды. Сделав сорок штук иголок, я пошел делать товарообмен на базарчике. И, черт возьми, не прошло и полчаса, как у меня очутились полные карманы провианту. Один карман полон семечек, другой полон пшена, а в руках вилок капусты, что еще нужно, а потом изредка стали попадаться и калачи. И так я прожил 5 дней на станции, а подводы все еще не прислали. И вот мы решили напомнить своим товарищам, чтоб они поторопились с подводой. И я с одним товарищем пошел пешком в деревню, в нашу часть, вещи оставили на станции. По прибытию в часть объяснили положение товарищей на станции и поторопили с подводой. На другой день послали четыре подводы. Одна подвода вернулась на третий день с вещами, а другая на четвертый день, а остальные две – аж на шестой день. Мои вещи привезли на последней подводе. Вот мне было жарко. Я так и думал, что мои вещи затеряются, но все вещи были целы.

Опять берусь за карандаш, хотя бы писаньями немного провести скучное время. Вот уже 5 ноября. Я пробыл в этой деревне до 30 октября и получил ватные брюки и фуфайку, папаху и пару белья. И стал подумывать как бы переменить место, пошел в околоток и они назначили меня в деревню Симохино, на лечение. 31 октября мы с товарищем пустились в путь, кое-как 3 ноября добрались до Симохино и разместились в 10 палате. Опять пошли дни безделья и скучное время. Харчей не хватает, а выменять в деревне невозможно, так как верхнюю одежду не выдают, все лежит в кладовой взаперти. Но главное думки мучают.

27.04.1924 год. И вот после двух лет разлуки с этой книгой начну снова вписывать свое двухлетнее приключение.

Итак, когда я кончил писать 5 ноября, с тех пор много воды утекло. И после того, как я писал, недели через четыре, наш год уволили, и я был очень рад, что скоро увижу своих, а главное старшую сестру.

И мы, получив документы, оборванные и полуголодные, но с радостью на сердце, двинулись пешком в путь до станции, а под вещи нам дали лошадей. Нас было четыре человека и мы одного человека отправили с вещами, а сами трое пошли пешком. Но мы вышли уже к вечеру и дошли до другой деревни. Мои товарищи захотели попытать счастья – получить подводу. Правда, нам не отказали, но только посулили наутро, и мы ночевали в этой деревне, я же настаивал, чтоб идти в ночь пешком. Но мои товарищи побоялись волков. Переночевали, на подводе доехали до другой деревни, там нам дали татарина с лошадью. У татарина была запряжена такая лошадь, что не она нас везла, а мы ее тащили. И не доехав версты три, мы бросили татарина с подводой, и пошли пешком, а потом рысью, т.к. боялись, чтоб вещи не пропали. Забегаем в деревню, а товарищи и след простыл. Кое- как узнали у одной татарки по пантомиме, что один взял лошадь и уехал на станцию с вещами, а это еще 5 верст. И, узнав, что поезд скоро отходит, не знаем, что делать. Нанять лошадь не на что, да и в этой деревне никого не наймешь. Я подтянул ремень еще туже, т.к. живот был пуст, и сказал товарищам, что побегу на станцию, может захвачу поезд, и рысью кинулся вперед. Товарищи, не говоря ни слова, последовали моему примеру. И бежим мы все трое и тяжело дышим, сперва бежали все вместе, потом гуськом. А пробежав половину расстояния, стали отставать друг от друга. Я бежал впереди, задний кричит, чтоб мы его обождали. Мы остановились, он добежал до нас и лег на землю, говорит, что бежать больше не может, и кто добежит, и если захватит поезд, то пусть его вещи оставит у коменданта станции. И вот мы снова бежим вперед. Вот уже видать станцию и состав стоит готовый, и паровоз дал первый гудок. Я бегу сколь есть силы, слышу, паровоз дает второй гудок, оглянувшись, вижу: мой товарищ еле виднеется позади. Пробегаю паровоз, вижу — товарищ стоит на платформе. И мы с ним забегаем на станцию, хватаем мои вещи и бросаем в вагон, берем вещи остальных товарищей и выносим на платформу. Смотрим, один товарищ пробегает паровоз, и гудит третий гудок. Мы бросаем его вещи в вагон, четвертого товарища вещи подтащили ближе к вагону. И вот поезд тихо тронулся, мы смотрим вперед и видим, что наш четвертый товарищ бежит впереди паровоза навстречу и машет нам руками. Мы спрыгиваем из вагона и схватываем вещи товарища, и бросаем в какой попало вагон и едем дальше. Машинист дал тихий ход, и мы за руки кое-как затащили своего измученного товарища, и поехали дальше. На узловой станции я расстался со своими товарищами.

Я хотел проехать через Красноярск в Минусинск на лошадях. Но по приезде в Красноярск, власти меня вернули в Ачинск, а из Ачинска партию в сорок человек отправили в город Минусинск. Отправились мы пешком, а под вещи нам давали подводу от деревни до деревни. И вот мы группами шли вдоль дороги, и каждый с радостью на сердце, и всякий думал про своих. Кто про отца, мать, брата или сестру, кто про жену и своих милых детей, а кто про нареченную невесту, каждый думал про свое, я тоже, не обращая никакого внимания на невзгоды. Шагал с радостью вперед, но судьба сыграла злую шутку надо мной. Правда, я по своей неосторожности не купил для себя теплой одежи и шел в ботинках и душегрейке и в рваном в клочья полушубке. И вот, я хорошо не помню, или же мы вышли из деревни Буравино или в Буравин – этот день моего несчастья надолго оторвал мою отраду к жизни. В этот день с утра было очень ясно и тепло, и мы вышли из деревни пешком, вещи оставили на подводе, которая шла позади нас. И так как было очень тепло, то я свой полушубок оставил тоже на подводе. Мы скорым шагом пошли вперед, подвода осталась далеко позади. К обеду погода изменилась, подул сильный ветер, а затем мокрый снег. И так я промок, а потом меня продуло ветром, и я почувствовал себя плохо. И на другой день не мог нисколь идти. И я отстал от своей партии, и меня везли одного. Как сейчас помню, ночь я ночевал у одной крестьянки. По приезде в Зборню, меня председатель велел поместить у одной тетки переночевать (очередь была ее). Ямщик привозит, она меня не пускает, но ее заставили принять. Ямщик мои вещи принес и помог зайти в избу. Я лег около порога (дальше она не разрешила). Пролежав часа четыре, я сильно захотел пить, но я два дня ничего не ел, и даже молока не приходилось пить. Я начал думать, что если день или два не буду есть, то я помру. И я решил хоть молока попить. Я спросил у хозяйки стакан молока и сказал, что я за него заплачу. Она вышла на улицу и принесла кружочек мороженого молока, и говорит, что этого хватит. Я сказал, что хватит и попросил, чтоб она вскипятила со стакан. Она же спрашивает, сколько я ей за него заплачу. Я ей посулил новые солдатские подштанники. Она вскипятила стакан молока, и я за всю ночь кое-как выпил полстакана. Наутро приезжает новый ямщик. Зайдя в избу, спросил кого везти. И, видя, что я не могу собрать свои одеяло и подушку, он начал связывать все в узел. Я открыл чемодан. Начал вытаскивать подштанники, их было две пары, одна больше, другая меньше. Я подаю ей которые поменьше. Она начала ворчать, что я ей даю маленькие, я ей отдаю большие. Но ямщик вмешался в это дело и спросил за что она требует подштанники. Я сказал, что купил у нее молока. И когда он узнал, что она мне вскипятила только один стакан, он так разошелся, что чуть эту «милосердную» тетушку не увел в волость. И только через мои просьбы он ее оставил в покое. Я ей оставил малого размеру подштанники. И как таких людей назвать? Я думаю, что это не люди, а кровожадные удавы змеиной породы.

А еще одна вдова с двумя взрослыми дочерями… Мы у нее ночевали двое, тогда я был здоров. Мы ей вечером накололи немного дров, но когда пришел ужин, она вскипятила самовар и поставила на стол и больше ничего. Мой товарищ начал ворчать, что она не заварила чаю. Она говорит, что где она возьмет, но он ей говорит, что себе-то ведь что-нибудь завариваешь, какой-нибудь травы или морковки. После долгого спору он выпросил у нее две луковки. Когда же на другой день выехали с этой деревни, открыв вещи, обнаружили, что у товарища слимонила полотенце, а у меня 30 крестиков да еще кое-какие мелочи.

И так я доехал до Минусинска. Я кое-как держался на ногах. Я дошел до приемной, доктор, осмотрев меня, сказал, что в больницу класть не стоит, т.к. я уже переболел и скоро оправлюсь. И я получил документы и на подводе поехал в деревню.

И через день я доехал до места. Но подъезжая к дому, я снова обессилел, я еле держался на ногах.Подъехал к дому ( отец поставил дом на горе) и захожу прямо в дом. Сперва я увидел свою маленькую сестричку Катю, а потом показалась моя старшая сестра Нэлли. Какая меня охватила радость, когда я увидел сестру Нэлли, трудно себе сейчас представить. Но это счастье недолго меня баловало, и я вечером слег в постель. И четыре дня я пробыл в постели в тяжелом состоянии. И на пятый день я встал с постели и провел день благополучно. И я себя чувствовал счастливо (но судьба играет человеком, она изменчива всегда). В этот же день вечером у сестры заболела голова, и на другое утро она не смогла встать с постели, и больше несчастная никогда уже не вставала. Бедняга болела очень долгое время. Не помню точно, но приблизительно недель шесть. Несчастная болела тифом, а потом возвратным и скончалась. Бедняга скончалась в полном сознании, еще в последний вечер она со мной разговаривала. Она рассказывала, что была недовольна этой жизнью после той, в которой она выросла, и что не раз просила смерти, но сейчас перед самой смертью ей страшно захотелось снова жить, но уже поздно. Я ее успокаивал, но она говорит, что чувствует, что приходит конец ее юной жизни. И разговаривала со мной до последней минуты, время от времени покашливая. Потом говорит: «Братка, я помираю!» Еще вскрикивает: «Мама! Я помираю! Ой, страшно! Мама! Я помираю!» Мать и отец вскочили с постели. Отец взял ее голову на руку, но она вскрикнула раза три-четыре и скончалась.

У нее после тифа вернулся возвратный тиф и распухла правая щека, потом пошла по шее в легкие. И так моя милая сестрица зарыта сырою землею.

Я долго не мог опомниться от этого удара судьбы, и сотни раз проклинал свою жизнь, свою судьбу.

В первые дни по приезде меня в деревню, приходили родные и знакомые проведать меня. И вот заходит одна пожилая женщина с молодой девушкой лет семнадцати, поздоровались по ручке с женщиной, а потом с девушкой. Но пожилая женщина сказала: «Поцелуйтесь, ведь вы немного родные». Девушка покраснела и, немного постояв, села на лавку, я же из предосторожности не желал целоваться (так как я не совсем был здоров). Все присутствующие в доме на минуту прекратили разговор и смотрели все как-то по сторонам. Я же, пропустив первую минуту, хотел спросить какая она мне родня, но потом заметил, что тут есть что-то неловкое, я решил обождать с вопросом. Но вечером я спросил, обращаясь к матери и сестре: « Кто эта девушка?» Но они на мой вопрос ничего не ответили, как бы не слыхали или не поняли, про что я их спрашивал, и я понял, что здесь кроется какая-то тайна. И вот на второй или же на третий я и сестра Нэлли сидели за столом и читали книжки. Отец и мать спали на полу. Я заметил, что сестра несколько раз отрывала глаза от книги и посматривала на меня. Я заметил, что она хочет что-то мне сказать, но не может решиться. Но раз, взглянув на меня, она сказала: «Братка» — Что? — Ты знаешь, кто эта девушка, про которую ты спрашивал раньше? — Я почти знаю, что это наша сестра. — Как! Ты знаешь что сестра? — Так я думаю, что она сестра. Раз вы ничего не говорите, значит, она должна быть сестра. И все ей рассказал, что помнил. Я помнил, что у нас есть еще сестра, но где и у кого я не знал. И что ей, Неле, не говорил потому, что не хотел ее этим беспокоить. Сестра Нэла на меня немного обиделась за то, что я ей не рассказал раньше. Итак, я встретился с сестрой Настасьей неожиданно для меня. И так я нашел одну сестру, но тут же потерял другую. Я похоронил свою милую сестрицу. Это мне так было трудно перенести, так, что я не могу описать своей печали. Долгое время я рыдал по ночам, вспоминая про нее. Но надо же было мириться с несчастной судьбою моей. И так я до лета проболел.

А летом опять тут беда. Судьба погнала меня до Иркутска. Но оттуда вернула назад. И что ж, я вернулся в деревню. Но счастья все нет для меня, на сердце моем черви скребутся и жизнь не мила мне. Так бился я, бился всю осень. Лежал я в постели больной, но к зиме поднялся с постели. Знать могила еще не хочет меня. Я работал как и другие крестьяне, не жалея своих мускулов. С полночи садился я в сани, и к утру приезжал я в тайгу, нарубив, нагрузив с том лесу, а к вечеру его к дому свезу. И так я прожил до 1923 году. А тут моя жизнь сменилась. Я женился на девушке Мане. И думал, зароюсь в семейную жизнь, забуду про прошлое горе. Но тут как тут другая беда. Как только одно горе забудешь, тут кумушка в лапы взяла и натрепавши досыта, без кровинки оставив. И так не видел я отрадного дня, и так прожил я до осени.

 

Chapter 4

April 8, 1921 with four hours was poluzatmenie Sun. Sun closed from the north half.
Eleventh of April I went to vyzdorovkomandu. Fit as the others. There are no classes. Currently sitting in the barracks with the morning till evening and do nothing. Very boring without the business, but no other way out, as time drags slowly. By the way I want, that is, almost all the time thinking, as in a dream remembering an evening talking to a young woman with her small children. This happened in the Amur Region in the newly built railway Far from the city and the river was in the woods in 5 or 10 yards from the highway the wagon, made from pine bark. It was dark all around, and walked non-stop rain and lightning shone. In the squalid hut burned nightlight, casting a pale light beams on the sides. On the right side was a bed, and lay on a bed of middle-aged woman, and beside her lay two children: a boy and a girl. These were her children. They have not slept all the talking with his mother. And the conversations between the children asked their mother, that whether they had brothers or sisters. The mother said that they were still sisters, and that died, but one still has a living now. Children asked her where she is, but her mother said she did not know and told the children to sleep. The boy was nine years, and he soon fell asleep after that conversation, he remembered something (the record crossed out, but I reproduce - OV), and he remembered one sad time, but he could not accurately recall or it was he saw in a dream, or was it true, as he remembered that he had been for three years. So, this boy grew up, but the conversation will never forget all dreamed of when he grows up, then in order, at any cost, he would find her. But his fate was carried from place to place himself, and he was unable to find her.
So he lived until twenty-three years, returned home sick. The sisters met him and his mother and father, but he barely stayed on his feet, and must go to bed. But he did not forget about the sister, he is lying, all thought, and gave his word that when he recovered, he would try if he could, then would find it. On the following days were to come home to visit him and explained what all the relatives they have. But one old man and old woman were suspicious of them had a daughter, a girl of fifteen. During the meeting, all looked at each other, and they all looked like something in the side. The trail was opened two days later - it was his sister ...
Step by step, day by day, everything goes on as usual, has been held in April, and I almost always lay on the bed and only occasionally go to the bazaar. And twice went to the illusion.
That came first in May. First of May was a parade in the square. I looked but did not participate.
On Easter came across the street many drunk all classes and occupations. Vodka, no, do not sell, and the streets full of drunks. Easter went well, quietly.
At night, on May 10 on the river was a misfortune, was raised alarm around the city. It happened this way. Barnaul was the ship with passengers and cargo. Passengers on it, saying it was more than a thousand people, many refugee families and children, was part of the Red Army. Georgia was 14,000 tons of wheat and 30 barrels of honey, and other cargo. The steamer was late. It should have come during the day and at midnight began to approach the railway bridge, but the night was not allowed to pass under the bridge, so the guards started to give signals to the steamer, and then fired a volley of guns, but the boat was close. The steamer began to turn back, but it was too late, he hit just sideways on the bull of the bridge. Then began a hell for those who were on board. Other positions, hearing the shots, raised the alarm, and after 15 minutes the entire garrison was raised to his feet. Meanwhile, a ship hit the bull crashed into three parts. The upper deck swam alone, the second deck with cabins floated separately, and bottom - with holds, turning over, fifty times in the water, stood sideways to the top of all the broken-up. Survivors told us that after hitting all crackled, people who were upstairs, ran into the water, the women threw children into water, clutching each other, for that horrible, but the water was still very cold, so people just okocheneval. So, from the steamer there were only fragments, although the boiler did not explode, the driver managed to let off steam. Almost the entire cargo was lost, but from a thousand people were saved only by a person 80 or 81, while the rest went to the light. Who is to blame in all this? Timeout is a misunderstanding, or made with a view?
For the past two weeks have begun to dissolve the old, the home (until 1895). But all is not dissolved, but probably to the first of June to dissolve all. And so, perhaps, the Allies had left Russia alone, and time to rest soldiers, after years of suffering. And if all goes quiet, then probably a year and our year to dissolve their homes.
For 22 May and the weather is very cool, the snow has melted here in early May. But on May 16 over the snow fell, but by nightfall had melted, the word weather is pretty bad. Goodness knows what to do, some kind of boredom. Letters from his father did not get, I do not know where they are and how they got there and where settled residence.
The first of June I was transferred to a military camp in the first battalion of a separate cadre. And so funny and wonderful, I have come to the evening in a department, the soldering I did not get, and the duty assigned me the night orderly. I srodu in the hands not holding a rifle. And he took his rifle, took his place in the corridor. All went to bed, I inspected the rifle and began to work the gate, and met with a rifle. Prodezhuril until morning, and was replaced. But by evening I was again appointed to guard. And what, when, in the guard booth began to charge the rifle and go to the post. I could not lay the cartridges and had to confess to someone that I can not. But he said ahead than I told him. He told me the charge and said that if there is trouble, fell all the bullets, which hit and punished as it should be done. Having stood on guard for two and a half hours, shifts, and in the afternoon escorted prisoners to work on the pier and back in the evening. And so I got to old soldiers. But at Sunday, June 6 we have seconded a Novonikolayevsk in Tomsk Equestrian Supplies, 4 compartment, 3 platoon. Every other day I was assigned the duty of the team, and I prodezhuril day. And then everything went on as usual. Just not so good here that I can not get a letter from his. And if I got a letter from her, then probably I would have gone somewhere else. Would leave in the Carpathian Mountains or in the field or on a business trip to Krasnoyarsk. Oh, hell, even the patience of waiting for breaks.
And on June 20, I felt bad, I have headache after a bath (I was scalded by steam, and I'm waiting for laundry disinfection, simple). And so the day passed - another me worse. And 22 numbers for dinner I started a fever, until the evening, I somehow managed to get through, but once done cleaning the horses, the first thing I brought my belongings in order: all folded into a suitcase and left only a blanket and pillow, but the most detail. Everything was ready. Began the hellish torment: my shoes started pounding on the cement floor (the floor of the barracks was a cement). I soon got into bed and soon fell asleep, and after 15-20 minutes have become little devils to get into the eyes, forehead, cracking and dizzy. Finally, I came to feel and see - my business is bad. I asked a comrade to his bed, so he called on duty. The duty officer arrived and saw that I am weak, ordered to harness the horse until the horse harnessed to me it seemed like time for a whole night. And so they put me on a cart and taken to okolotok. On arrival in okolotok, I visited and decided that it can handle in the neighborhood, and the hospital did not send. And so began the night and the next day, this time it seemed to me a living hell, and I thought that my brain will not stand and I will go mad, but it did not happen. I continued to stay in the neighborhood, and neither day nor night could not sleep and only ridden unconscious on his bed. The four hellish days, I stayed in the neighborhood, but on the fourth day I felt a little better, and I was discharged from along the main. And I came to my unit, but I was so weak. But not for long I had to stay in part because when evening cometh my left leg ached so much that I did not know where to go and all night I could not sleep for a minute. The next morning I was again taken to the okolotok, I slept in the neighborhood, I believe, one night, and next morning they sent me to the hospital. I was admitted to the hospital and I was lying on his bed, but my head is a nightmare. Left foot in place around the heel very swollen, but not whined, although walking was almost impossible, but the head was so sick that night, not sleeping. Number of Fourth of July I felt better and slept the night perfectly. Fifth of July I was released from the hospital for five days was given exemption from all classes. But I feel weak leg, still swollen, and at times very aches (severe rheumatism in his leg). 9, the number I left the team recovering from a branch of equestrian stock.
Upon arrival at the team training no no, I lay myself and do nothing. A heart is so sad that it's hard to describe, and, and that only the day did not change my mind. Letters from his not yet received, and it made me very worried. 07/08/1921, I wrote a letter to the village (on the Village Council) and asked them to tell me: come to such and such a village.
And so many days have passed since I wrote last time in this book. And a lot of changed my mind during that time and still remained with his grief. But the situation has changed a bit now, since 18 July, I received two letters: from parents and from Zhigareva. In a letter to fathers of anything interesting or happy was not, and as we arrived and how they live almost nothing written, but still felt a little more fun, though at times is so sad that the place falls apart. But whatever it was, as time goes on.
August 10, 1921 I transferred back to the stud stock, 1 office, and until 24 August I went to visit a friend (Gaydanovskomu). Until 15 August I have received two letters from his parents and sister. And when I read them, going from the post office, the tears could not help. It was just a meal of bitter fate.
And in late August, several people were sent to the village Krivodanovku, including I'm guessing. On arrival in the village, we have placed the peasants under one person. The mistress, with whom I stood was a good woman, widow, ate together, although at first it was awkward to eat. Since I was only about one loaf, and then 1.5 pounds a day, and he was almost always with a temper, but soon got used to and gradually helped them in their work. But not for long I had to have them live, as we left the horses graze on the grasslands for 15 miles from the village. And there have booths, and they were placed. On Saturday I went to the baths in the village to his mistress, and she gave me a box of potatoes. But for me, on arrival in the village, there were many unusual and interesting: and the first time I had after each meal is almost three times to cross it to me did not look like the devil. Although the cross and not hard, but for me it was very embarrassing, and since I do not know any prayers, and even "God is merciful," that I had to whisper to his lips and is commonly regarded as "one-two-three-four", and it was also funny how one woman whispered over a glass of sour cream - it wanted to talk to the bite of snakes. But as she shishikala and drove around his finger cups, I thought she was crazy, and I had to put seeds in order not to laugh at her. Much has something seemed ridiculous and stupid for the first time in the village. And I had to help carry a dead man in the cemetery. And as soon as we have suffered a dead man, two women began to wail in the break, and so wailed in a loud voice (as usual with a woman screaming in an accident about salvation), my heart's already been neradostno, and from this howling, screaming with lamentations heart ached from sadness.
With grazing soldiers rode into the village and stole potatoes. And then one night they say the three of us, that now our turn to go for potatoes. It was not terrible - I had to go. But as we all three were cowards (that is, not thieves), so potatoes do not have extracted, but brought only half a dozen of rutabaga and turnip.
September 30 (1921) commissar came to us and announced that in 1998 (1898 - year of the birth of my uncle Osip, approx. OV) are transferred to labor battalions. Then we, in 1998, went to Novonikolayevsk, and thence to its destination.
October 4th, we left Novonikolayevsk comprising a Siberian labor brigades, 4-th transport, 1 platoon, 2 offices. Reaching Jurga by train, spend the night at a station in the morning went on. And go to the station Kolchugino, disembarked at the station. And since we have come to the village Gavrilovka, which is 50 miles away from the station, so we decided to leave things at the station and the man four guards, and the remaining fifty men to go to the village on foot. And here we are four things remained to guard the station. Two days passed, and things for horses have not yet been sent, and at the station we were denied by provisions. What to do and how to be? And is there anything right. While the comrades in the things there are biscuits and potatoes, but they're not mine, and I can not get from another site, although my three companions had to do it. But I thought long and took up his trade igolochnika, and that I bail out. Make forty pieces of needles, I went to do barter on special stock markets. And, hell, less than a half hour, as I have found ourselves pockets full of provisions. A pocket full of seeds, the other full of millet, while in the hands of the head of cabbage, even necessary, and then began to appear occasionally, and cakes. And so I spent 5 days at the station and the carts are still not sent. So we decided to remind his comrades to make haste with the cart. And I have one friend walked into the village, on our part, things are left at the station. Upon arrival in part explain the position of his comrades at the station and hurried to the wagon. The next day, sent four carts. One cart back on the third day with things, and the other on the fourth day, while the remaining two - already on the sixth day. My things were brought to the last cart. Here I was hot. I thought that my things get lost, but all things were intact.
Again, take my pencil, at least to the writings of some boring time. Already on November 5. I stayed in this village until 30 October and received cotton pants and a sweatshirt, hat and a pair of underwear. And he began to think how to change the place, went to okolotok and they appointed me to the village Simohino, for treatment. Oct. 31 with a friend, we embarked on a path, something like 3 November reached Simohino and housed in 10 ward. Again went the days of idleness and boring time. Grub is not enough, and barter in the village is impossible, since garments are not issued, all lying in a storeroom under lock and key. But most importantly pillows torment.
27.04.1924 year. And after two years of separation with this book begin again enter its two-year adventure.
So when I finished writing on November 5, since a lot of water under the bridge. And after I wrote that after four weeks, our year was fired, and I was very happy that soon I will see her, and most importantly my older sister.
And we received the documents, ragged and half starved, but with joy at heart, moved on foot to the path to the station, and under things they gave us horses. We had four people and we sent one person to the things themselves and the three set off on foot. But we came out by the evening and came to another village. My friends wanted to try his luck - get a cart. True, we have not given up, but were promised in the morning, and we spent the night in this village, but I insisted to go into the night on foot. But my friends were afraid of wolves. The night, on the cart reached another village, where they gave us a Tartar with a horse. I was drawn by a Tartar horse, that she did not have luck, but we pulled it. And not having reached three miles, we left with a Tartar wagon, and started walking, then trotting, as were afraid that things have not gone. We run into the village, and comrades gone. Something they learned from a Tatar by pantomime, that one took a horse and went to the station with things but it's another 5 miles. And learning that the train will soon depart, do not know what to do. Hire a horse for that, and in this country nobody naymesh. I tightened the strap to tighten, as stomach was empty, and told his comrades that run the station, may seize a train and rushed forward at a trot. Comrades, do not say a word, and followed my example. And we run all three of us and hard to breathe at first ran all together, then the jib. And after running half the distance, began to lag behind each other. I ran ahead, shouting back, so we wait. We stopped, he ran up to us and lay on the ground, said to run no longer, and who run so far, and if you grab the train, then let him leave things at the commandant of the station. And here we are again run forward. Now see the station and the composition is ready, and gave the first locomotive whistle. I ran how there are forces that can hear the engine gives a second dial tone, looking back, I see: my friend hardly could be seen behind. I run a locomotive, I see - comrade standing on the platform. And we had we run the station, grab my things and throw in the car, take things the rest of his comrades and bring to the platform. Enjoying one friend runs a steam engine, and the third is buzzing tone. We throw his stuff into the car, a fourth comrade things dragged closer to the car. And then the train slowly moved off, we look forward and see that our fourth companion is running ahead of the engine to meet and waving hands to us. We we jump from the car and grasp things comrade, and throw in a horrible car and drive on. Machinist gave quiet running, and we are in the hands somehow dragged his exhausted companion, and drove on.



Глава 5

26 августа 1923 года мы с женой выехали из деревни, чтоб ехать в Австралию. Но перед отъездом мы съездили в деревню Силкину прощаться с Настасьей. И переночевав у них ночи две, простившись, с грустью на сердце вернулись домой. Они нас проводили до поскотины, а Настасья подальше. И расстались с горькими слезами и грустью на сердце. На обратном пути еще заехали к тестю, а оттуда домой. И тут же вскоре выехали из дому. Провожали нас дядя Настасей и тетка Липа, дядя Аввакум и тетка Утка. Нагрузили вещи в телегу и запрягли пару лошадей. И поехали тихонько вдоль улицы. Нас повезла мать моя до Сорокино. Мы ехали двое суток. И по приезде в Сорокино купили мамаше воз арбузов, и она поехала обратно домой в деревню. Мы же остановились около пристани у одних во дворе.

И через двое суток сели на пароход и поплыли в Красноярск. Приплыв в Красноярск, сошли с парохода, наняли подводу и перевезлись на станцию, и в эту же ночь сели на поезд. Доехали до Иркутска. В Иркутске пробыли сутки и с трудом сели на поезд. И доехали до Читы. В Чите прожили на станции в саду неделю. И, узнав, что получить разрешение на Харбин трудно, нужно ждать месяца два и более, а у нас денег было мало, поэтому мы надумали ехать в Благовещенск. Сели на поезд и доехали до Бочкаревки, и пробыли в Бочкаревке два дня. И пешком пошли в деревню Лохвицы в 25 верстах от Бочкаревки. Кое-как дошли и насквозь промокли от дождя, и с трудом нашли, где переночевать. И, переночевав ночь, наутро я один пешком пошел в город Благовещенск 90 верст. Шел я по линии ж/д, переночевал в одной деревушке, на другой день рано утром пришел в город, и по прибытии в Благовещенск я разместился на постоялом дворе. И прожил шесть дней, и получил разрешение на выезд в город Харбин. Разрешение стоит 27 рублей на одного. И не дожидаясь поезда, я опять пешком отправился обратно в деревню, где оставил жену. Пришел совершенно измученный. И в этот же вечер, в эту же ночь идет поезд в Благовещенск. И сын хозяина, где жена жила неделю и все время им работала, повез нас на разъезд в шести верстах от деревни. Но разъезд был закрыт, и поезда на нем не останавливаются, поэтому мы приехали обратно в деревню, а до станции было 15 верст, и хозяин отказался нас везти. Я его просил хоть до линии довести, но он за это, хохлатская мазница, просил за это золотой, 5 рублей. И вот нам стала жара, время уже вечер, темняет, а нанять некого, а поезд уходит в час ночи. Что делать? Я сжал зубы и сделал лямки к узлу, навалил узел на спину, жена взяла постель через плечо и мы молча вышли с богатого хохлатского двора. И пошли по направлению к линии, стараясь дойти долиной, пока еще было видно. Правда, плечи страшно резало лямками, узел у меня был настолько тяжелый, что с трудом я его поднимал с земли. И так мы с женой шли в темноте по линии ж/д и время от времени все останавливались, чтобы немного отдохнуть. Итак, мы измученные в полночь дошли до станции.

На станции огня не было. Мы зашли в вокзал и ощупью нашли скамью и сели на нее. В помещении был еще один человек и мы поговорили с ним кое о чем до прихода поезда. Подошел поезд. Начальник станции и еще какой-то чиновник встретили поезд. Мы купили билеты и сели в вагон. К утру приехали в Благовещенск.

Взяв вещи пошли в город. Отойдя немного от станции, сели на извозчика и доехали до постоялого двора. На постоялом дворе переночевали ночь и продали кое-что из своих вещей на базаре. На другой день поехали в таможню (на рогатку). В таможне осмотрели документы и вещи и сказали, что можем ехать через Амур. И мы переехали через Амур в Сахалян ( но китайскую сторону). По приезде на китайскую сторону, китайский таможенник (англичанин) осмотрел вещи, и мы прямо погрузились на пароход, который через день пошел в Харбин.

И вот пароход отчалил от берега и поплыл по Амуру. Я стоял на палубе и смотрел на город Благовещенск в уме прощаясь с русской землей. Прощай, земля моя родная, прощай, навеки покидаю. Прощай, невинно ты страдаешь, невинно пострадал с тобой и я. И я с грустью на сердце смотрел на удаляющийся городок, и в уме прощался со всеми своими родными и милыми моими сестрицами. И слезы подступили к горлу, и я закрыл глаза руками и ушел в дальний угол, где не было людей, и крепясь в сердце, чуть не рыдая, прощался я с родной землей. И часто я все вспоминаю, и грустно думая вперед, и, засыпая забываю, о всех несчастных моих днях. Но и сны, бывает, колют в сердце, и горе все вокруг меня. И так тихонько едем дальше. Но мне и тут не повезло. Спросонья вышел я в уборную и обронил ремень свой с деньгами прямо в воду среди реки. В нем было денег шестьдесят рублей золотом. Правда, деньги невелики, но они были настолько нужны, что я долго думал об этой потере. Доехали до Лакасуси, но дальше этот пароход идти не мог, так как вода стала очень мала, а пароход большой. Тогда мы в Лакасуси дождались другого парохода, посланного этой же компанией и Харбина, чтоб взять народ с большого парохода. И на другом пароходе мы доехали до Харбина благополучно.

По приезде в Харбин, я пошел к английскому консулу, но он мне сказал, что я должен хлопотать сам у австралийского правительства, а потом он даст визу. Тогда я написал письмо в Австралию Скуратову и попросил его, чтоб он выхлопотал мне с женой разрешение. И он не отказался и выхлопотал разрешение, и выслал его мне в Харбин. И я его получил 28 марта 1924 года. С апрельским пароходом я не успел, так как из-за поручительства я задержался. Получив все документы, 15 мая я выехал из Харбина, а жена осталась в Харбине в прислугах, так как обоим ехать не хватало денег. И я доехал до Нагасаки и пробыл там до прибытия парохода, и 21 мая я сел на пароход (« Аки мору»), билет я купил в Харбине в международном обществе (от Харбина и до Брисбена), доехал благополучно.

Нас русских на пароходе ехало семь человек. В Брисбен приехали 12июня 1924 года. И я переночевал одну ночь в Брисбене и поехал в Бандеберг и на Бингер. По приезде на Бингер, я остановился у Скуратова. Я занял денег у русских: у Воробьева 16 фунтов, у Скуратова 12 фунтов, у Алейникова, и послал деньги телеграфом в Харбин жене. Она должна выехать из Харбина числа 5 июля и сюда приехать числа 5 августа. Сейчас я работы не имею, обещали дать работу в сезон. А сезон начнется числа 15 июля. Вот уже три недели я здесь и еще неделю ждать до сезона. Сейчас я пока все время провожу за постройкой своего жилища. Мне хозяин разрешил поместиться в цинковом бараке, где раньше жил Болотников. И я все его ремонтирую и делаю столы, койки, стулья и вообще все, что необходимо.

Вот уже более четырех лет прошло с тех пор, как я вписывал что-либо из своей жизни. Сегодня Новый год, 1.01.1929 года. И я начну что-либо вписывать из своей четырехлетней жизни в Австралии.

Итак, я кончил на том, что я приехал один на Бингер, а жена осталась в Харбине. Но, как известно, по приезде на Бингер я занял денег у русских и выслал их телеграфом, и она их получила через четыре дня, числа 21.06.24 г. И в июле выехала из Харбина и благополучно приехала до места. Я уже работал, рубил тростник в шепфиной артели. Шепфа Молай и Прус и Скуратова задержали на линии, а на его место мне дали рубить тростник. Правда, первое время было трудненько работать, но потом понемногу привык. Первый месяц очень ныли руки, а также я не имел велосипеда и на работу ходил пешком. Но в сентябре месяце жена поехала в город, то есть я ее увез на ембулансе в родильный покой, и в городе купил велосипед и вернулся на нем домой, а жена осталась в родильном покое. Мотя родилась 26.09.24 года . И через две недели вернулась домой. И жизнь пошла потом почти без перемен.

И так мы прожили до следующего сезона и получили от отца из Харбина телеграмму. Он просил выслать им сто фунтов денег в Харбин. Я поехал в Бандеберг и по телеграфу перевел деньги. Они их получили и приехали на Бингер. Но по приезде мамаша выглядела очень худой, а так же и папаша был не жирный. По приезде их время нам было не очень веселое, так как они приехали в половине сезона, и отец не имел работы более месяца. И они стали крайне заботиться, и было не веселое время. Но потом он получил работу, и стало немного веселее. И тут мы задумали покупать ферму и торговались с Лари Джонсоном, но дело немного не сошлось, и мы не купили. Но через недолгое время мы раздумали брать ферму и начали писать домой, в Сибирь, в деревню письма.

………………………………………………………………………………………………………………

и переехали из сарая в дом на берегу реки. Сезон в 1926 году рубили тростник вместе с отцом в тепфиной артели. Но в 1927 году отец не выдержал на рубке тростника и стал работать поденно, что придется.

И так прожили до 1928 года, а второго апреля опять выехали из Брисбена на пароходе на Родину. И так наша жизнь всегда меняется, и мы кочуем с одного места на другое. И по письмам сейчас известно, что они доехали благополучно и купили дом в деревне Сидорово, и коня, и корову и живут пока средне. Правда, многого у них еще не хватает: зимней одежды и еще кое-чего. Итак, отец, мать и сестры уехали, а мы с женой и двумя дочерями (вторая дочь Нина родилась 6.01.1926 года на Bingere) живем все по-прежнему.

…………………………………………………………….(снова вырвано полстраницы)

приходится на человека за восемь часов триста пудов. Это нужно сахарный тростник срубить ножом с земли, отрубить верхушку и бросать в кучки, а потом погрузить на вагонетки и утянуть, и чтоб не было сухого листа на нем, а так же и переносить рельсы, по которым подвозят вагонетки и увозят тростник. Словом, это нужно делать очень быстро и не терять время. И нужна привычка, и крепкая спина, и хорошие мускулы. И также не все могут рубить, то есть рубить-то могут все, да только сработают половину и даже половины некоторые не сработают, поэтому они почти не заработают поденного жалованья, и таким не дают работы. А главное еще жара. И так потеешь, что шерстяная рубаха мокрая насквозь, а также и брюки мокрые от пота. Но в простой рубахе работать совершенно невозможно, так как она намокнет в первую минуту и прилипнет ко всему телу. А также этот климат не позволяет работать без шерстяной рубахи, так как можно простыть в любой момент. Хотя это кажется странным на первый взгляд, но практика доказывает правду. И здесь вы не увидите ни одного человека, работающего в поле в ситцевой рубахе. Хотя вы может быть и найдете один процент в ситцевых рубахах, но и то вы увидите на них под рубахой тельник и завсегда почти шерстяной. Я же раньше думал, что здесь мало болеют ревматизмом, но я очень здорово ошибался, итак я думаю, что даже наоборот, здесь больше страдают от ревматизма, чем у нас в Сибири. И главная причина – здесь сильная жара, тем более летом в Рождество, и у человека, живущего здесь, кровь очень жидкая от теплого климата. И часто теплая погода сменяется ветром, или же намокнешь налетевшим дождем с ветром, и тогда берегись, а то ляжешь в постель. Итак, значит, от ревматизма нигде не скроешься. Здесь зимы, как у нас в Сибири не бывает. В самый холодный утренник бывает иней на траве в низких местах. И таких утренников с инеем бывает три или четыре раза в году. Есть места в нашем штате еще теплее, но в других штатах холоднее, там местами выпадает снег, но долго не лежит. Одно здесь хорошо, что не надо теплых домов, теплой одежды, но плохо тем, что бывает сильно жарко и никаких продуктов засаливать нельзя, все портится очень скоро, да еще главное — здесь разговор английский, а не русский. И здесь очень хорошо живется женам рабочих, так как они совершенно ничего почти не делают, кроме как только приготовят кушать для семьи. Хлеб почти везде пекут в пекарнях, только некоторые фермеры, которые живут далеко от дороги, те пекут сами хлеб. Но на фермах некоторых, почти всех, женщины также работают в поле, как и мужья. Ну а сам фермер работает не по часам, а сколь только он сможет, у них нет воскресений, а работают почти все время. Словом, везде приходится работать нашему брату чернорабочему. Куда бы мы не поехали, и везде работай до смерти, и заработаешь только себе на пропитанье. Правда, здесь в Австралии рабочий зарабатывает лучше, чем где-либо в другой стране, но время проходит и здесь становится тоже плохо некоторым. А главное здесь сейчас уже трудно находить работы. Сильная безработица, а эмигрантов, а главное итальянцев, везут с каждым пароходом помногу (по несколько сот). И из-за них трудно найти работу. Итак, кто живет на одном месте, то тому живется хорошо, и многие рабочие имеют мотокары (автомобили), но более всего тем, кто живет на сахарных плантациях и по нескольку лет. Но кто не имеет постоянной работы, то, тот не задумает про мотокары, так как только хватает сводить концы с концами. На этой плантации, где мы сейчас живем, еще живут шестеро русских (почти более половины — поляки), двое имеют по автомобилю, но они подолгу здесь живут, один почти родился здесь, а другой живет более восемнадцати лет и все на одном месте.

Итак, после некоторого времени вписываю в эту книгу, прошедшие несколько месяцев нашей жизни в Австралии. Итак, значит, мы проживали все на Бингере. И сезон 1928 года я рубил в Шкуратовой артели. Заработали хорошо, хотя и тяжело приходилось работать, но даром деньги не дают. После сезона работал поденно. И так время шло своим чередом.

Прошло Рождество и январь месяц, а в феврале я начал хлопотать о выезде из Австралии в Россию. Время тянулось несколько недель и я думал, что документы будут готовы к пароходу, который отходит из Брисбена первого апреля. Мы на последних днях перед отъездом с Бингера сходили к русским: к Мигнину и Луцевичу, а также провели день со Скуратовым и Торжевским. Торжевский переехал в дом, рядом около Скуратова, по всей вероятности, он дом купил у Гипсона. Мы целый день подсобляли ему перевозить вещи в новый дом. Сама Торжевская и Сергей очень просили, чтоб я им написал письмо из Сибири. Сережа говорит, что жить в Австралии не хочет, да и как ему можно полюбить Австралию, когда ему семнадцатый год, а он работает вместе со взрослыми наравне, а жалованья получает почти на половину меньше, чем взрослый рабочий. Да и в его годы, он попортил себе желудок и сейчас чувствует себя плохо, желудок очень плохо работает. А сейчас, бедняга, наверно, и совсем затоскует, так как недавно вышел закон, чтобы полное жалованье рабочие получали только старше двадцати одного года, а до 21 года будут получать неполное жалованье, но а расходовать будут полное. Словом этот закон ударит молодежь в сердце.

Итак, мы простились с русскими, выехали с Бингера в понедельник, 26 марта 1929 года , пробыв до отхода поезда у Вишневского Нафари, в пять часов сели в вагон и с нами вместе выехала Жукова Эдит в Брисбен на холидей(отпуск). В Бандеберге на станции нас проводила Тищенкова с дочкой. В Брисбен приехали в семь часов утра, и я сходил в город, нашел квартиру комнату за один фунт в неделю. Пришел на станцию, нанял грузовой автомобиль и переехали на квартиру. И в этот же день я получил « инкам такс клиринс» и пришел в таможню. Мне таможенный чиновник сказал, что документы не могут быть готовы к этому пароходу, и поэтому я должен был ожидать следующего парохода, который отправится 29 апреля 1929 года. Итак, я остался в Брисбене ожидать следующего парохода. Хозяйка — англичаночка сбавила с нас за комнату до десяти шиллингов в неделю. Значит мы жили за десять шиллингов в неделю на готовых дровах, и кровать и постель – хозяйские. Жукова остановилась у Шкардунова, к нам приходила несколько раз и через две недели уехала обратно к мужу.

Интересно как она рассказывала мне в саду про свою жизнь, почти с самого детства. Как она любила одного, и как его убили пьяного около хабаровского моста, и как за ней ухаживали кавалеры во Владивостоке. И вообще как она сейчас живет со своим мужем. И если бы всю ее жизнь описать в книге, то получился бы недурной роман.

…Итак, проводили миссис Жукову. Мы продолжали жить по-старому, иногда ходили в городской сад, изредка в пикче (pikcher). И однажды разыскали, где живет Настасья Донская. И когда зашли во двор и постучали в веранду, то к нашему изумлению вместо Настасьи вышла ее мать, которая жила в городе Бандеберге. Встреча была крайне неловкой, а Настасьи не было дома, она стирала у англичанки. Разговор вначале не вязался, но вскоре все пошло по-хорошему. Эта мать приехала хоронить сына Максима, который помер, он был припадочный и глуп. И я еще один раз забегал к Настасье и больше не виделся.

И так время дошло, когда нам уезжать из Австралии. Я нанял грузовой автомобиль за 6 шиллингов и 6пенсов, нагрузили вещи и поехали на пристань. Погрузились на пароход, а потом вскоре еще двое русских пассажиров приехали, стаскали вещи. И уже за час до отхода парохода у одного пассажира случилось несчастье, он потерял все документы и должен был отстать от парохода. И в пять часов мы отчалили от пристани Брисбена и тихо поплыли в открытое море, не зная, что ожидает нас впереди. Часа через три после отплытия русский пассажир заметил что-то белое на пустой верхней койке, и когда подошел, то увидел большой конверт, и в этом конверте были документы того самого русского пассажира, который остался в Брисбене. Он их положил на койку и забыл, и думал, что потерял их в городе. Итак, мы плывем тихо по морю и отплываем все дальше и дальше от Брисбена. Мы едем третьим классом, помещаемся в трюме. Билет стоит от Брисбена до Нагасаки в Японии восемнадцать фунтов и четыре шиллинга (18ф 4/ш) на одного человека, харчи европейские, хотя другой раз и не так хороши.

На этом записи обрываются

 

 

Chapter 5
August 26, 1923 my wife and I left the village to go to Australia. But before leaving we went to the village to say goodbye to Silkin Nastasia. And spend their nights two, said goodbye with a sad heart to come home. They have spent up to pasture, and Nastassja away. And parted with bitter tears and sadness in his heart. On the way back we stopped for another test, and thence home. And then soon left the house. Accompanied us Nastase uncle and aunt Linden, my uncle and aunt Habakkuk Duck. Loaded things into the cart and a pair of horses harnessed. And went quietly along the street. We drove my mother to Sorokin. We drove for two days. And on arriving in Sorokino mother bought possibility of watermelons, and she went back home to the village. We stopped at a pier in one yard.
And two days later boarded a ship and sailed to Krasnoyarsk. Landing at Krasnoyarsk, descended from the ship, hired a cart and transported to the station, and that night sat on the train. We got to Irkutsk. In Irkutsk, we stayed night and with difficulty got on a train. And go to Chita. In Chita, lived on the station in the garden per week. And when he knew that to get permission to Harbin hard to wait two months or more, and we had little money, so we thought up to go to Blagoveshchensk. Boarded a train and reached Bochkarevki, and stayed in Bochkarevke two days. And on foot went to the village Lokhvytsya 25 miles from Bochkarevki. Somehow survived and thoroughly soaked with rain, and with difficulty found a place to stay. And, spend the night, next morning I went to a foot in the city of Blagoveshchensk, 90 miles away. I walked through the train, spent the night in one village to another day in the morning came to town, and on arrival at Blagoveshchensk I posted at the inn. And he lived for six days, and got permission to leave the city Harbin. Resolution is 27 rubles for one. And without waiting for the train, I walk again went back to the village where he had left his wife. Came completely exhausted. On the same evening, the same night is a train to Blagoveshchensk. And the son of the owner, where his wife lived a week and all the while they worked, took us on patrol in the six miles from the village. But the crossing was closed, and train on it do not stop, so we went back to the village and the station was 15 miles, and the owner refused to take us. I asked him to even bring up the line, but he was for it, hohlatskaya Maznytsya, asked for the gold, 5 rubles. And so we began to heat, already evening, temnyaet, and hire no one, and the train leaves at midnight. What should I do? I gritted his teeth and made a strap to a node, the node piled on his back, his wife took the bed over her shoulder, and we silently came up with a rich hohlatskogo yard. And they went in the direction of the line, trying to reach the valley, yet to be seen. True, shoulder straps terribly cut, the knot I was so heavy that I hardly pick it up from the ground. And so my wife and I were walking in the darkness under the railway and from time to time all the stops to get some rest. Thus, we have exhausted at midnight, got to the station.
At the station, the fire was not. We went to the train station and groped found a bench and sat down at her. The room was another man and we talked with him about something before the arrival of the train. The train arrived. Head of the station and some other officials met the train. We bought tickets and boarded the train. By the morning arrived in Blagoveshchensk.
Taking things went into the city. Went a little farther from the station, boarded a cab and drove to the inn. At the inn the night night, and sold some of their stuff at the bazaar. The next day went to the customs (for slingshot). The Customs examined the documents and things and told that we can go across the Amur. And we moved across the Amur river in Sahalyan (but the Chinese side). Upon arrival on the Chinese side, Chinese customs (an Englishman) examined things and we just embarked on the steamer, which went through the day in Harbin.
And then the ship set sail from the shore and swam along the Amur River. I stood on deck and watched the city of Blagoveshchensk in the Russian mind parting with the land. Farewell, my native land, farewell for ever leaving. Farewell, innocently you suffer, the innocent victim with you and me. And I am sad at heart looking at the receding town, and in my mind saying goodbye to all my family and my lovely sister. And tears came to my throat and I closed my eyes with his hands and went into the far corner, where there were no people, and strengthen the heart, nearly sobbing, I said goodbye to their native land. And often I remember, and sadly thinking forward, and fell asleep forgetting about all the accidents of my days. But dreams, it happens, has been thrown into the heart, and sorrow all around me. And so quietly going on. But I am here and no luck. I walked sleepily to the bathroom and dropped his belt with the money directly into the water among the rivers. There was no money sixty rubles gold. True, money is not large, but they were so needed that I've been thinking about this loss. We reached Lakasusi, but then this boat could not go because the water was very small and a large steamer. Then we waited another Lakasusi ship sent by the same company, and Harbin, to take people from the big steamer. And on another boat we arrived at Harbin safely.
On arrival in Harbin, I went to the British consul, but he told me that I should bother himself with the Australian government, and then he will give a visa. Then I wrote a letter to Australia Skuratov and asked him, that he procured me my wife and I permission. And he was not refused, and procured a permit and sent it to me in Harbin. And I received it March 28, 1924. From the April ship I did not, as for the guarantee, I lingered. After receiving all the documents, 15 May, I left Harbin, and his wife stayed in Harbin in the servants, as both do not have enough money to go. And I went to Nagasaki, and stayed there until the arrival of the steamer, and on 21 May, I sat on the boat (Aki mora "), the ticket I bought in Harbin in the international community (from Harbin and to Brisbane), arrived safely.
We are Russian Boat ehalo seven people. In Brisbane arrived 12iyunya 1924. And I spent the night one night in Brisbane and went to Bandeberg and Binger. Upon arrival at the Binger, I stopped at Skuratov. I borrowed money from Russian: the Vorob'eva 16 pounds, 12 pounds of Skuratov have Aleinikov, and sent the money by telegraph to Harbin wife. She should leave from Harbin of 5 July and here come the numbers on August 5. Now I have no work, promised to work in a season. A season will start of July 15. For three weeks I'm here for another week to wait until the season. Now I do all the time I spend for the construction of their homes. I am the owner allowed the fit in a zinc hut, where he lived before Bolotnikov. And I had it repaired and make tables, beds, chairs and everything that is needed.
For more than four years have passed since then, as I enter something from my life. Today the New Year, 01.01.1929 year. And I will start something of his four-enter life in Australia.
So, I finished on the fact that I come alone to Binger, and his wife stayed in Harbin. But as you know, on his arrival at the Binger, I borrowed money from Russian and sent them by telegraph, and she received four days later, the number of 6/21/1924, and in July went from Harbin, and safely arrived to the place. I've worked, cut cane shepfinoy cooperative. Shepfa breakwater and Prus and Skuratov detained on the line, and in its place gave me a cut cane. True, the first time, it was trudnenko work, but then gradually got used to. The first month is very hands ached, and I have not had the bike and walked to work. But in September, his wife went to the city, that is, I took her to the maternity embulanse peace, and the city bought the bike and returned to its home, while his wife stayed in the maternity hospital alone. Motia born 26.09.1924 year. And two weeks later returned home. And then life went almost without change.
And so we stayed until the next season and received from his father a telegram from Harbin. He asked them to send a hundred pounds of money in Harbin. I went to Bandeberg and wire transferred the money. They got them and come to Binger. But on arrival mother looked very thin, and as father and was not greasy. Upon arrival, their time, we were not very cheerful, as they came to half of the season, and his father had no work for over a month. And they were very taken care of, and it was not fun time. But then he got a job and become a little more fun. And then we planned to buy a farm and traded with Larry Johnson, but that's a little did not agree, and we did not buy. But after a short time, we thought better of taking a farm and began writing home to Siberia in the village of writing.
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
and moved out of the barn to the house on the riverbank. Season in 1926 cut cane with his father in tepfinoy cooperative. But in 1927 his father could not resist cutting cane and began to work the day, what is necessary.
And so it stayed until 1928, and again on April left Brisbane on a ship to his homeland. And so our lives are always changing and we are roaming from one place to another. And the letters now known that they arrived safely and bought a house in the village Sidorova, and a horse and a cow and live until middle. However, many of them are still missing: winter clothing and still something. So, father, mother and sister left, and my wife and two daughters (the second daughter Nina was born on 01.06.1926, at Bingere) live all the same.
(Again ripped out half a page)
falls on a person for eight hours three hundred pounds.
It is necessary to cut sugar cane with a knife from the ground, cut off the tip and throw in a bunch, and then loaded on and pull the trolley, and so that was not a dry leaf on it, as well as transfer and the rails, which drives up the trolley and take their cane. In short, it should be done very quickly and not waste time. And it must be a habit, and a strong back and good muscles. And also not everyone can hack, ie hack something may still, but only will work half and half, some even do not work, so they almost do not earn a salary by the day, so do not give work. And most importantly still hot. And so sweat that wool shirt sopping wet, as well as pants and wet from sweat. But in a simple shirt to work is quite impossible, as it gets wet in the first minute and stick to the entire body. Also, this climate does not allow to work without a woolen shirt, as may be forgiven at any time. Though it seems strange at first, but practice proves the truth. And here you will not see a single person working in a field in a cotton shirt. Although you may be found one per cent in cotton shirts, but then you see them under his shirt and vest zavsegda almost wool. I used to think that there is little ill with rheumatism, but I'm pretty cool was wrong, so I think that on the contrary, there are more suffering from rheumatism than in Siberia. And the main reason - this heatwave, especially in the summer at Christmas, and a person who lives here, the blood of a liquid from a warm climate. And often the warm weather gives way to the wind, or namoknesh naletevshim wind and rain, and then look out, and then lie down in bed. So, therefore, from rheumatism can not hide anywhere. Here the winter, both in Siberia does not happen. In the coldest morning frost is frost on the grass in low places. And there are matinees with frost is three or four times a year. There are places in our state even warmer, but colder than in other states, there is snow in places, but for a long does not lie. One good here, there is no need warm homes, warm clothes, but bad that happens very hot and no corn products can not all go bad very quickly, but more importantly - here talk English and not Russian. And here is very good life of working wives, as they are almost absolutely nothing to do but to eat only cooked for the family. Bread is almost always baked in bakeries, only some farmers who live far away from the road, they bake bread themselves. But in some farms, almost all women also work in the field, as well as husbands. But the farmer does not work on the clock and how only he can, they have no resurrection, and work almost all the time. In short, everywhere have to work our brother laborer. Wherever we went, and everywhere I worked to death, and awarded only to feed itself. However, here in Australia working earns better than anywhere else in another country, but the time passes here is too bad to some. But the main thing here is now difficult to find work. Severe unemployment, immigrants, and especially Italians, being taken with each ship large quantities (several hundred). And because they are difficult to find a job. So, who lives in one place, to live well, and many workers have diesel forklifts (cars), but most of all those who live on the sugar plantations, and for several years. But who has no permanent job, then that is not intended to pro diesel forklifts, as only enough to make ends meet. On this plantation, where we live now, still living, six Russian (almost half - Poles), and two are on the car, but they live here for a long time, one almost born here, and the other lived for more than eighteen years old and all in one place.
So, after some time, fit into this book, the last few months of our lives in Australia. So, that means we all lived in Binger. And the 1928 season I would cut Shkuratov cooperative. Earned well, though had to work hard, but do not give money for nothing. After the season he worked by the day. And so as time went on as usual.
Last Christmas and the month of January and in February I began to strive on departure from Australia to Russia. Time dragged on for several weeks and I thought that the documents will be ready for the steamer, which departs from Brisbane, the first of April. We are on the last days before his departure from Binger went to the Russian: the Migninu and Luzevich, and spent the day with Skuratov and Torzhevskim. Torzhevsky moved into a house near some Skuratov, in all likelihood, he bought a house in Gipson. We have a whole day podsoblyali him to carry things in a new home. Itself Torzhevskaya and Sergey are asked, so I wrote them a letter from Siberia. Sergei says that live in Australia does not want, and how he can fall in love with Australia when he was seventeen, and he works with adults on an equal basis and receives a salary of almost half less than the adult worker. And at his age, he spoiled his stomach and now feels bad, very bad stomach works. And now, poor thing, probably, and quite zatoskuet, as recently released a law to fully pay the workers received just over twenty-one years, and up to 21 years will receive a partial salary, but rather spend their full effect. In short, this law will strike at the heart of youth.
So, we parted with the Russian, went to Binger at Monday, March 26, 1929, after spending up to the train at the Vishnevsky Nafari, at five o'clock sat down in the car and we drove together Zhukova Edith in Brisbane on Holiday (Vacation). In Bandeberge at the station we spent Tischenkova with her daughter. In Brisbane arrived at seven o'clock in the morning and I went into town, found an apartment room for one pound a week. Came to the station, hired a truck and moved to an apartment. On the same day I received a "Incas taxes klirins" and came to the Customs. I am a customs official said that the documents may not be ready for this steamer, and so I had to wait until the next steamer, which will leave April 29, 1929. So, I stayed in Brisbane, wait until the next ship. Hostess - anglichanochka slowed down with us for a room up to ten shillings a week. Hence, we lived for ten shillings a week on the final wood and the bed and the bed - the landlady. Zhukov stopped at Shkardunova, came to us several times and two weeks later went back to her husband.
I wonder how she told me in the garden of his life, almost from childhood. How she loved one, and how he was killed by a drunk near Khabarovsk Bridge, and how to take care of it Cavaliers in Vladivostok. In general, as she now lives with her husband. And if her whole life in the book, the result would be not a bad novel.
... So, conducted Mrs. Zhukov. We continued to live in the old, sometimes went to a city garden, and occasionally a Picchu (pikcher). And once tracked down where he lives Nastassja Don. And when logged into the yard and knocked on the porch, then to our amazement, instead of Nastasia came her mother, who lived in the city Bandeberge. The meeting was extremely awkward, and Nastassja was not home, she washed clothes at the Englishwoman. The conversation was not initially bred, but soon it all went in the good. This mother came to bury his son Maxim, who died, he was an epileptic and stupid. And I once again ran to Nastasia and never seen again.
And so the time has come when we leave Australia. I hired a truck for six shillings and 6pensov, loaded belongings and drove to the pier. Embarked on the steamer, and soon afterwards another two Russian passenger arrived staskali things. And already one hour before the departure of the steamer with one passenger was a misfortune, he lost all the paperwork and had to keep up with the steamer. And at five o'clock we pushed off from the wharf in Brisbane and quietly sailed out to sea, not knowing what awaits us ahead. Three hours after leaving Russian passenger noticed something white on the empty upper bunk, and when I came, I saw a large envelope, and in this envelope were documents that very Russian passengers, who remained in Brisbane. He put them on the bed and forget, and I thought I lost them in the city.

So we sail silently over the sea and sail farther and farther away from Brisbane. We're going third class, is placed in the hold. Tickets cost from Brisbane to Nagasaki in Japan, eighteen pounds and four shillings (18f 4 / w) per person, European grub, although other times not so good.
At this writing terminate

Машинный пекревод 2010г.