Федор Конюхов
 
Брат за братом
по пути Глеба Травина
 

      Пробег Травина - не фантазия

      По раскисшей, разбухшей весенней тундре шел... велосипедный караван. Три заросших до самых глаз бородами человека тащили на себе рюкзаки и машины. Замечавшие мини-караван геологи, газовики и нефтяники Севера, пролетавшие на вертолетах, с любопытством и иронией разглядывали механизированное трио и даже приземлялись возле него. Говорили: “Ребята, вы выбрали не тот вид транспорта для путешествия по тундре. На олешках, на олешках надо бежать по ней”.
      Представлю читателям велопутешественников. Руководитель похода, преподаватель физкультуры из Находки мой брат Павел Конюхов. Электрик Дальневосточного морского пароходства Федор Абдулин - земляк Павла. И Сергей Вилков - строитель из Артема. Завороженные фантастическим беспрерывным трехлетним походом по границам СССР велопутешественника тридцатых годов Глеба Травина, они решили повторить его арктический путь, чтобы доказать скептикам, что пробег Травина - не плод фантазии писателя, и что книга “Человек с “железным оленем” имеет под собой прочный документальный фундамент. А то сегодня раздаются голоса современных лидеров наших отечественных путешественников о маловероятности, а вернее, невозможности похода по тундре и Арктическому побережью страны на велосипеде.
      Предвидя возможные вопросы читателей, почему в путь отправились парни, живущие на Тихоокеанском побережье, а не северяне, отвечу. В Восточном порту создан музей Глеба Травина и велосипедный клуб, названный его именем. Два таких же клуба есть на Украине и еще два в Болгарии и ГДР. Но по практическому участию в сверхдальних походах в самых сложных условиях их члены вряд ли сравнятся с приморцами. Судите сами. Павел Конюхов в одиночку проехал от Находки до Одессы. Это около десяти тысяч километров. Потом со своими друзьями пересек Сахалин с севера на юг. А велопробег от Мурманска до Одессы был для них просто-напросто приятной прогулкой.
      Они мечтали об Арктике. Они не стали слушать сверхубедительные доводы северян о непроходимости бескрайней тундры, превращающейся летом в зыбучее болото. 15 апреля они стартовали из Архангельска, наметив конечным этапом Уэлен, а промежуточным - Хатангу.
      Тяжело началась экспедиция отчаянных парней.
      Впрочем, Травину приходилось труднее, считали ребята. Он путешествовал тогда, когда морозы доходили до минус пятидесяти. Единственное его преимущество - в твердом снежном насте под колесами велосипеда. А Павел Конюхов и его друзья крутили педали от Архангельска по грязи и ледяному крошеву. Когда колеса тонули так, что никакие мускульные усилия не могли сдвинуть педали с места, они слазили со своеих “железных оленей” и вели их за “рога”.

      Немного истории

      История велосипедных путешествий началась с розог.
      “Холоп Ефимка, сын Артамонов, розгами бит за то, что в день Ильи Пророка ездил на диковинном самокате по улицам Екатеринбурга и пугал встречных лошадей, которые на дыбы становились, на заборы кидались и увечья пешеходам чинили немалые”. Такой документ дошел до наших дней из 1800 года.
      Впрочем, запретный плод всегда сладок. Оправившись от побоев, Ефимка через год на своем двухколесном чуде прикатил из Верхотурья-Уральского в столицу на коронацию императора Александра I и получил за свое изобретение “вольную” - освобождение от крепостной зависимости.
      Так что все современные велопутешественники могут считать Ефимку, сына Артамонова, предводителем многомиллионной армии велосипедистов планеты.
      История туризма знает немало славных переходов, совершенных людьми на двухколесных машинах. В начале нынешнего века наибольшую известность среди спортсменов приобрело кругосветное путешествие Анисима Панкратова. Этот 24-летний поклонник велосипеда обогнул земной шар, за два года и восемнадцать дней проехав 48 тысяч верст. Международный союз велосипедистов наградил русского путешественника чуть ли не тремястами призами и большой бриллиантовой звездой.
      10 июля 1911 года А.Панкратов с двумя товарищами отправился в свою кругосветку из Харбина.
      В Чите попутчики Анисима отстали, не выдержав дорог Маньчжурии и Забайкалья. Панкратов продожал путь. 12 ноября того же года он въехал в Москву. В Петербург его провожала целая кавалькада московских велосипедистов.
      1912 год Анисим Панкратов встретил уже на дорогах Западной Европы. Швейцария, переход через Альпы, Италия. Затем Австро-Венгрия, Сербия, Болгария, Турция. Здесь его приняли за итальянского шпиона, избили. С трудом Панкратов вырывается обратно в Италию и попадает за решетку на сей раз как... турецкий шпион. Помощь земляков и жены А.М.Горького, М.Ф.Андреевой, поддержали путешественника. После освобождения из-под ареста он совершает двухнедельный переход в Испанию. Далее колесит по Франции и Англии. На пароходе прибывает в США. Четыре месяца едет от Нью-Йорка до Сан-Франциско.
      Гавайи и Япония были заключительными этапами кругосветного путешествия. И, наконец, возвращение в Харбин. Восторженную встречу устроили земляки неутомимому велосипедисту. Наградой ему была почетная лента с надписью: “Всемирному рекордсмену - путешественнику на велосипеде”, большой золотой жетон, лавровый венок, необыкновенная популярность.
      Можно привести десятки, сотни примеров преданности велосипедным путешествиям. От минутной поездки трехлетнего малыша из комнаты на кухню до 18-летнего кругосветного путешествия лондонского садовника Уолтера Стоуэлса. Он побывал в 156 странах, что считается рекордом у велотуристов.
      Но все походы советских и зарубежных поклонников педалей и колеса проходят в более или менее благоприятной обстановке. Асфальтовые дороги, относительно теплая погода.
      Путешествие Глеба Травина и его последователей из Приморья выходит за рамки этих параметров. У Глеба случалось всякое. Представьте себе: метель, ураганный ветер сдувают человека и машину с плоского стола зимней тундры. Негде спрятаться. Единственное, за что можно удержаться - это рукоятка ножа, вонзенного в прочный снежный наст. Травин висит на ней, пока не стихает метель. И снова продолжает путь.
 

      Наши путешествия

      А теперь вернемся к нашим современникам, ползущим по раскисшей тундре. Стартовав в апреле, они все же обморозили руки, лица. Это не остановило их, они шли к намеченной цели через снега и болота. Вот что сообщал Павел Конюхов о своих приключениях.
      “Ночь светла, зимник прочен и легко держит велосипеды. Уже три часа следом за нами идут полярные волки. Заснеженная дорога, прихваченная морозом, хрустит под колесами и, возможно, эти звуки держат зверей на расстоянии. Мы боимся остановиться. Думаем: спешимся, хищники набросятся на нас, и на этом закончится экспедиция по пути Глеба Травина. Но волки бегут метрах в пятидесяти от трассы и почему-то не нападают.
      Впереди слышится натужный рев мотора. Из-за пригорка появляется вездеход в синих облаках выхлопного газа. Волки сворачивают в сторону, бегут и исчезают за горизонтом.
      Нашим спасителем оказался Юрий Корытов, водитель геологоразведки. Он вышел из машины, глаза на лбу от удивления. Спрашивает: “Что за привидения на дороге?”
      - Экспедиция, - отвечает Сережа Вилков, - хотим доказать, что на велосипедах можно путешествовать не только по европейским автобанам, но и по обыкновенным зимникам Заполярья.
      - Слушай, Юра, тут ваши волки нас преследуют. Что нам делать? - говорит Федор Абдулин. - У нас на Дальнем Востоке тигры все больше досаждают, уже даже по улицам Владивостока гуляли. А здесь, видно, от волков отбоя нет.
      - Ружьишко приготовьте на всякий случай. Подойдут - пальните в воздух. Они грохота боятся. А если волка убьете, они сначала убегут, но потом вернутся. Подкрепятся своим собратом и опять начнут догонять вас. Будут ждать, когда вы преподнесете им новое угощение.
      Мы не очень-то поверили Юриному методу борьбы с хищниками. Продолжали ехать, готовые в любую минуту вскинуть ружье и дать бой диким хозяевам тундры”.
 

      Печора

      Вдоль реки Печоры путь трех приморцев пошел на север. Чем ближе к океану подходили велосипедисты, тем больше было снега и ниже становилась температура. Днем она доходила до минус семнадцати, ночью опускалась под тридцать.
      От холода спасались, выкапывая в снегу яму. Дно ее устилали палаткой, ложились в спальные мешки, сверху накрывались полиэтиленовой пленкой. Так подсказал устраивать ночевки каюр Филипп Ардеев. Его совет оказался кстати. Крошечную палатку, устанавливаемую прямо на снегу, продували все Арктические ветра. А в яме, укрывшись в спальниках, трое велосипедистов чувствовали себя вполне сносно. В снежных ямах они ни разу не обморозились. Пальцы, носы и щеки прихватывало только во время передвижения, когда дул встречный ветер.
      В двадцати километрах от Нарьян-Мара дальневосточники посетили бывший город Пустозерск, основанный в 1499 году. Он был местом ссылки. Здесь отбывали наказание участники восстания Степана Разина и Емельяна Пугачева. Здесь по царскому приказу сожгли протопопа Аввакума.
      Северяне говорят, что песок с того места, где горел протопоп и его сообщники, лечит от всех болезней. Павел наложил чудодейственное лекарство на побаливающее колено. Но святой песок не принес облегчения.
 

      С легендой о "железном олене"

      В небольшом городишке Усть-Печерск экспедиция встретилась с А.Д.Выучейским, который видел и помнит Травина. Отец Выучейского спас Глеба Леонтьевича, когда он вмерз в льдину. Это случилось во время отдыха. Травин уснул. Льдина треснула. Просочившаяся вода сковала путешественника. Александр Данилович рассказал, как замерзшего велосипедиста тридцатых годов привели в чум, обогрели, оттерли спиртом. Легенда о человеке с “железным оленем” живет за Полярным кругом и с годами окружается все новыми фактами, которые, может быть, и не соответствуют действительности, но являются примером победы добра над злом. Так, как это бывает в сказке.
      В то же самое время северяне говорят, что автор книги “Человек с “железным оленем” упустил факты из жизни Травина, в достоверности которых не сомневаются ханты и ненцы. Сегодняшние потомки старых оленеводов вспоминают, как их деды везли заболевшего Травина 800 километров до ближайшей больницы. И улыбаются при этом: “В молодости всякое случается”.
 

      Воркута

      Интересным был этап экспедиции до Воркуты. Пожалуй, впервые в мировой практике велотуристы использовали рельсы железной дороги для своего передвижения. Федор Абдулин, мастер на все руки, с помощью палок скрепил две машины, зафиксировал неподвижно рули, к вилкам приладил, опять же из палок, кондукторы, которые опускались до самих рельсов и не давали колесам соскочить с них.
      Палки, сбившие велосипеды в своеобразный тандем, послужили платформой для увесистых рюкзаков. На “дрезине” нового типа дальневосточники проехали сотни километров, убирая с рельсов свою коляску только тогда, когда на горизонте показывались поезда.
      Машинисты локомотивов постепенно привыкли к изобретательным конкурентам и каждый раз приветствовали их, оглашая тундру мощными сиренами тепловозов.
      В Салехарде приморцы застряли. Стертые до кровяных мозолей ноги Федора Абдулина опухли. Он не мог ни ехать, ни идти. По решению штаба экспедиции помощь велопутешественникам отправили меня. В начале 1986 года я в составе экспедиции газеты “Комсомольская правда” дошел до полюса относительной недоступности в Северном Ледовитом океане. Штаб полагал, что мой опыт полярных путешествий в группе Дмитрия Шпаро поможет экспедиции завершить первый этап.
 

      Есть ли в тундре снежный человек

      Холодный ветер Нгрэм-Сей (ненецкое название) отошел на юг, и в Гыданскую тундру нагрянула весна. По ненецкому календарю июнь называется “Мангаты игры” - месяц гнездования птиц.
      Я отыскал наших ребят с велосипедами в одном из безымянных местечек близ Салехарда, заставленных кочевыми чумами оленеводов. Федор Абдулин отказался возвращаться домой. Даже прошелся гоголем вокруг костра. Но гримасы боли на его лице показывали, что все это друг наш делает через силу. Мы попросили его снять ботинки. А носки пришлось отдирать от ног вместе с присохшими болячками. Ждать, когда все у него заживет, не было смысла. И как не сопротивлялся Абдулин, мы увезли его в аэропорт, загрузив тем, что экспедиции было уже не нужно. А сами двинулись дальше на восток, выбрав своим ориентиром городок Красноселькуп, столицу северного народа селькупов. Их более четырех тысяч. Но живут они не только в Красноселькупе. Разбросаны по северу Красноярского края, Тюменьской области, в Ямало-Ненецком национальном округе.
      На одном из привалов Павел рассказывает, как экспедиция пересекала Уральские горы. Хотя стоял май, в вершинах хребтов весной и не пахло. На одном из перевалов парни остановились на ночлег. Как всегда, выкопали яму, укрылись полиэтиленовой пленкой. И тут поднялась пурга. Тридцать шесть часов провели ребята под снегом и еле выбрались, когда буран утих. Чтобы не задохнуться в снежном склепе, постоянно пробивали сугроб, наметаемый над ними. И не поддались стихии.
      Много интересных легенд услышали ребята в поселках ненцев и хантов. В одном из чумов старый охотник рассказал о снежном человеке тундры. По описаниям, он достигает двух метров. Уже не раз люди пытались войти в контакт с ним. Но каждый раз такая затея заканчивалась трагически. В 1983 году восемь любознательных путешественников из Москвы, наслушавшись легенд, вышли на поиски представителей одной из ветвей рода человеческого и бесследно исчезли на несколько месяцев. Когда сошли снега, их нашли мертвыми в горах Урала. Их засыпала снежная лавина. Местные жители утверждают, что ее пустили на москвичей снежные люди, не желающие вступать в контакт с представителями “гомо сапиенс”.
      Вплотную проблемой снежного человека занимался один из местных журналистов. Он, якобы, вычислил пути этих гоминоидов, решил заснять их на кинопленку, а звуки их “речи” записать на магнитную ленту.
      Он ушел в тундру, чтобы никогда не вернуться домой. Позднее охотники нашли часть его аппаратуры. Следов самого исследователя не осталось.
      Среди ненцев, хантов, селькупов ходит поверье, что “снежный человек” живет в двухкилометровых провалах, встречающихся в тундре. Но где они, эти провалы, почему до сих пор не встретились геологам, нефтяникам, газовикам?
      “Жилье” гоминоидов - в центральной части тундры, утверждают некоторые представители народов Крайнего Севера. Пока что изучена только малая ее часть - вдоль побережья Северного Ледовитого океана - и полоса, подступающая к Сибири. Все остальное - белое пятно со многими неизвестными нам явлениями.
 

           Люди могут есть траву, мох, дерево...

      Снова наш маленький караван бредет через тундру. На пути попадается неширокая речка. Надуваем резиновую лодку, грузим в нее Павла с велосипедом, сумку с продуктами. К лодке привязали тонкую, но прочную веревку. Павел гребет к противоположному берегу, не справляется с бурным течением, теряет равновесие, переворачивается и вместе со своей поклажей оказывается в воде. Все, кроме лодки и Павла, тонет. Паша выбирается на обледенелый противоположный берег, раздевается, выжимает мокрую одежду.
      Сережа Вилков бросается к реке, хочет нырнуть за велосипедом и рюкзаками. Но я прошу его, как более сильного, остаться на берегу и страховать спасательную операцию по поиску затонувших вещей. Раздеваюсь, привязываю к поясу веревку. Осторожно трогаю воду голой ногой. И тут же отдергиваю ее. Не вода, а каленое железо. Но снаряжение экспедиции надо достать во что бы то ни стало. Бросаюсь в жгучую реку, ныряю четыре раза. Нахожу злополучный велосипед. Правда, пока привязывал к нему веревку, думал, что глаза лопнут от холода.
      Сумку с продуктами мы так и не нашли. Перебираемся на противоположный берег, быстро бросаемся в дорогу. Потому что вокруг ни одной палки, деревца, из которых можно было бы разжечь костер, обсушиться возле него и обогреться. Согреет нас только движение.
      Мне вспоминается поход до Полюса относительной недоступности. Двоим из нашей экспедиции, Васе Шишкареву и Юре Хмелевскому, пришлось побултыхаться среди льдин океана при температуре за минус сорок. Выловив их из воды, мы натягивали палатку, разжигали в ней сразу три примуса. Температура в нашем невесомом домишке поднималась на семь градусов по сравнению с той, что стояла “на улице”, но все равно колебалась на отметке возле минус сорока. Мы сдирали с наших коченеющих товарищей, синеющих на глазах и превращающихся в мумии -настолько сжимались все их мышцы - мокрые одежды, выбрасывали их наружу. Чтобы друзья наши не упали тут же, придерживали их руками, натягивали на них запасные трусы и майки, свитера и штаны. А за палаткой уже оббивали лед с их моментально промороженных одежд. И снова облачали в них парней, принявших водную процедуру. Потому что одевать было больше нечего.
      После этого Вася Шишкарев и Юра Хмелевский стучали зубами беспрерывно в течение всего похода, пока мы не пришли на дрейфующую станцию СП-27.
      Мы с Пашей сейчас тоже клацаем челюстями. Но, слава Богу, температура выше нуля. К счастью, нет ветра. Груженые велосипеды тащить по тундре тяжело, и меня уже вскоре прошибает пот. Паша высушил свою одежду на собственном теле.
      Часа через три после этого происшествия так захотелось есть! Но, увы, все припасы на дне реки. С каждым пройденным километром аппетит разгуливается, и мы согласны есть все что угодно.
      Вспоминаю одного московского специалиста, а может быть, фантазера, не знаю, как точнее назвать человека, разрабатывающего теорию о том, что люди могут есть траву, дерево, сено, размельченные кости различных животных и свободно продержаться на них много дней. В Москве этот специалист и его последователи открыли “Похлебочную”. На тридцать копеек в обед вы наберете суп из лебеды, котлеты из одуванчиков и каких-нибудь листьев. Я ни разу не рискнул столоваться в “Похлебочной”, но помню, что для нефтяников севера новоявленный диетолог рекомендовал мох, которым питаются олени. Нефтяники хохотали над этим советом и говорили: “Мы, пожалуй, много наработаем с мха. Ноги попротягиваем, пока от дома до промыслов доберемся”.
      Но голод - не тетка. Собираем мох, солим его, благо пачка соли осталась в одном из наших рюкзаков. Начинаем жевать. “Сроду не ел такой гадости”, - говорит Сережа Вилков и выплевывает “пищу”. Я проглотил порцию оленьей еды. Желудок уже не пустой, становится чуть-чуть легче. “Интересно, а что Травин ел зимой? - спрашивает Паша. - Из-под снега ягель ковырял?”
      До сих пор остается загадкой, чем, действительно, питался Глеб Леонтьевич в течение своего трехлетнего путешествия. То, что его кормили в каждом доме, встречающемся на пути, в каждой юрте -сомненья нет. Однажды он голыми руками поймал молодого оленя и использовал его мясо в пищу. Но ведь были периоды, когда он ехал по несколько сотен километров, не встречая никого. Поразительны ресурсы Травина, если он мог сутками обходиться без пищи.
      На второй голодный день Сережа уже не выплевывает мох, жует и глотает. Возле одного озерка мы нашли перья птиц, развели костер. Смолили перья на огне и ели.
      На третий день нам повезло - наткнулись на зимовье охотника. Судя по виду убогого жилища, в него давно не ступала человеческая нога. А на столе стояла трехлитровая банка рыбьего жира. Для меня он был противней мха. Но пришлось пить.
      Не знаю, что бы мы ели еще, если бы не встретили оленеводов. Они гнали свои стада к местам летних пастбищ. Вечером встали лагерем, распалили костер, на котором булькала вожделенная оленина. Пока готовился ужин, мы смотрим необычное представление - ненецкие танцы.
      Бригадир оленеводов Ненянг изображает Тыника - большого тундрового гуся. Расставив руки-крылья, он делает круг почета над озером и садится на сухой берег, неуклюже ковыляя по земле. Потом испускает призывный клич.
      В ответ несется: “Лык-лык-лылык”. Это женщина-пастушка, изображая гусыню, мягко “приземляется” рядом с Ненянгом. Оба исполняют ритуальный танец весны, после чего сооружают гнездо, в котором должны вывести новое потомство.
      Красочен и дик этот ненецкий танец. Ненянг предлагает кому-либо из нас принять участие в представлении. Павел соглашается. Но в своей голубой штормовке, спортивной шапочке он так не похож на гуся, что пастухи заливаются хохотом, и смущенный Паша с обидой садится возле костра.
      Пока я пишу в чуме эти заметки, оленеводы по очереди поют. У ненцев и хантов каждый человек должен сложить свою песню жизни. Когда рождается ребенок, мать или отец дарят ему песню напутствия, пожелания. Станет ребенок взрослым, сам должен сочинить. Так что на Севере каждый и поэт, и композитор. Умрет человек, после него остаются не только его дела и память о нем, но и его именная песня.
      Оленеводы Ненянга посоветовали нам взять южнее. Там, где-то ближе к Сибири, тянется заброшенная железнодорожная насыпь. Если мы выйдем на нее, километров через четыреста прибудем в селькуповскую столицу.
      С сожалением расставались мы с людьми, ставшими для нас друзьями. Остаемся одни. Садимся на велосипеды и исполняем сюрпляс. Не едут колеса, тонут во мху. Спешиваемся, продолжаем путь, ведя в поводу наши “вездеходы”.
 

      Динозавр

      Попадается болото, кочковатое и не такое уж большое. Обходить его не хочется. “Пойду на разведку”, - говорю ребятам. Прыгаю на одну кочку, другую. Держат. Попадаю на небольшой упругий островок. Но что это. Он шевелится под ногами, начинает приподниматься, увеличивается в размерах. Я наступил на какое-то живое существо и оно, побеспокоенное моими ногами, выползает из болота. Спина чудовища поднялась уже на метр. В растерянности я не знаю, куда прыгать.
      Сережа кричит испуганным голосом:           “Динозавр!”
      Паша вопит: “Федя, быстрей назад!”
      Туша динозавра, медленно поднимаясь все выше и выше, начинает валиться на бок. Изо всех сил отпрыгиваю назад и, проваливаясь в болото, лечу к ребятам. Сережа Вилков щелкает фотоаппаратом выплывающее из воды существо. Оно серое, шерсть похожа на свалявшийся мох. Со спины чудовища стекает потоками вода. Вот открывается белое брюхо исполина, он со страшным гулом переворачивается и плюхается обратно в воду.
      “Что-то тут не то”, - говорю парням, вытягивая шею и разглядывая лежащего кверху животом динозавра. Он неподвижен, мертв, блестит на солнце.
      “Мне кажется, что это лед. Может быть, динозавр окачурился миллион лет назад, заледенел в этом болоте. А потом грунт поплыл, его выбросило на поверхность”, - говорит Паша.
      Обвязываюсь веревкой. Прошу друзей в случае опасности тянуть меня назад, что бы ни произошло. Приближаюсь к динозавру. Но им оказалась обыкновенная льдина. Она настолько подтаяла, что достаточно оказалось чуть тронуть ее, чтобы она перевернулась и вновь залегла в болото на долгие годы.
 

      Пока еще не мертвая дорога

      Мы шли в сторону насыпи девять дней. Голое Арктическое побережье постепенно переходило в лесотундру. Велопутешествие становилось все труднее. Двухколесные машины прочно обосновались на наших плечах, за ходовой день мы делали не более двадцати километров. Мелькала мысль бросить велосипеды и шагать налегке. Но тогда была бы дискредитирована вся идея похода.
      Насыпи мы обрадовались так, как будто по ней шла гладкая асфальтовая дорога.
      Нет, никакого, конечно, асфальта не было. Лесенкой уходили вдаль прогнившие шпалы. В иных местах попадались рельсы с маркировкой: cтаринной демидовской, американской, советской. Костыли легко вытягивались из шпал, и как ни тяжело было тащить рюкзаки, мы взяли по одному костылю на память о странной насыпи.
      Между шпалами росли деревья и кустарники. Мы спилили одно дерево и по кольцам подсчитали его возраст. Тридцать два года. Значит, столько лет назад умерла железная дорога, ведущая по тундре на восток.
      Километров двадцать шагали, а где можно - ехали, размышляя о том, кто строил эту железную дорогу и зачем. Пока не натолкнулись на станцию и ровный ряд полуразрушенных бараков возле нее. На одной из барачных досок безымянный автор вырезал ножом - 1937.
      На сохранившихся рельсах стоял состав из нескольких товарных вагонов. Под откосом лежал перевернувшийся вверх колесами паровоз. Жуткая тишина стояла над всем этим, и мы никак не могли решить, где обосноваться на ночлег: здесь, в царстве мертвой железнодорожной техники, или дальше, на насыпи.
      Начавшийся дождь заставил искать спасение в бараках. Мы нашли тесную, сухую каморку с тяжелыми железными дверями. Расстелили в ней спальные мешки и улеглись.
      “Да, суровое было время, - тихо сказал я, - тридцать седьмой год”.
      Наутро двинулись дальше. На огромных участках насыпи не было ни единого рельса. В некоторых местах оставшиеся вагоны осели в грунт на четверть, на половину, а то и на все колесо.
      Легла насыпь на тундру, извивается червяком. И язык не поворачивается назвать ее дорогой, убегающей вдаль. Она, как смертельно больной человек, не в состоянии сделать и шагу, и ни о какой динамике движения не может быть речи
      Первое обжитое местечко мы встретили через два дня пути. Семья хантов во главе с Александром Степановичем Вычиным. Восемь детей от мала до велика и небольшое хозяйство.
      Вычины приняли нас с северным радушием. Мы сидели за столом в окружении многочисленной семьи и рассказывали о своем походе. Упомянули Травина.
      “Нет, такого в наших краях не было”, - ответил Александр Степанович.
      “Ваши земляки по тундре много говорят о снежном человеке, но никто никогда не видел его. Может быть вы что знаете о нем?” - спросил я.
      “Нашли чему удивляться. У нас девять лет по соседству медведь живет. Я отпечаток каждого его когтя на лапе уже отличаю. Однако самого мишку не видел ни разу. Знаю, где он ходит. Отнесу ему поесть. Думаю, хоть раз подстерегу да одним глазом гляну. Нет, не попадается. А снежный-то человек поумнее медведя. Уж он-то найдет, как увидеть вас, да себя не выдаст”.
      Вычин сообщил, что дальше по насыпи от местечка Лебединного пойдут сплошные рельсы. В Лебединном живет охотник, у него есть тележка. Даже если самого охотника не будет дома, тележку эту можно взять и двадцать километров проехать на ней до Ивана с Ярудея.
      Ярудей - это речка. Все, кто живет поблизости от Ивана, знать не знают его по фамилии и отчеству. Иван с Ярудея, только так, обозначая и человека, и местность, в которой он царствует над природой с незапамятных времен.
      Хозяина тележки дома не оказалось. Зато стояла на рельсах вагонетка с широкими самодельными колесами, не слетающими с рельсов во время езды.
      Впервые за время похода мы ехали с комфортом все вместе. По очереди разгоняли тележку, запрыгивали на нее. Под уклон она катилась, весело постукивая на всю тундру. В одном месте дорога довольно круто пошла в гору. Пришлось всем троим толкать “пульмановский вагон”. Зато после подъема пошел длинный спуск со множеством поворотов.
      Тележка раскатилась, приближаясь к мосту над рекой. Я привстал, пригляделся вперед. И не увидел на мосту рельсов. На нем не было вообще ничего, кроме боковых ферм и их верхнего крепления. Насыпь обрывалась в воду.
      “Прыгаем!” - закричал я. И первым полетел под откос.
      Вторым покинул тележку Павел. Но его полет остановило дерево. Сережа Вилков приземлился удачно.
      Когда мы с Сергеем подбежали к Павлу, он лежал без движения. Лишь глухо постанывал.
      “Паша, что случилось?” - спросил я.
      “Спина”, - еле прошептал он.
      Мы осторожно вынесли Павла на насыпь, раздели до пояса. Через всю спину моего брата шла огромная вмятина.
      Осторожно начали делать ему массаж. Часа два приводили в себя, забыв и про тележку, и про велосипеды, и про мост.
      А тележка тем временем стояла на другом берегу. Оказалось, рельсы, лишившиеся опоры - мостовых быков - прогнулись чуть ли не до самой реки, с насыпи их не было видно. Стальной путь держался на одних накладках, скрепляющих стыки. Чтобы рельсы не разошлись в стороны, охотник с Лебединного связал их проволокой и продолжал ездить по опасному участку.
      Мы прикинули ширину реки. Она разлилась метров на сто.
      “Сережа, сгоняешь за тележкой?” - спросил Павел.
      “Сроду не ходил по натянутой проволоке, а здесь, видно, придется”, - ответил Вилков. И, оседлав одну рельсу, пополз к противоположному берегу реки.
      “Если хотя бы один стык лопнет, Сереге придется туго”, - заметил я.
      “Под тележкой не лопаются, под Серегой, авось, удержатся”.
      Вилков благополучно добрался до вагонетки. Разгрузив ее, осторожно покатил назад.
      Павла посадили на тележку и снова пошли вперед. Рельсы раскачивались под ногами, и нас от страха прошибал пот. Шагая по висячей стальной магистрали, мы держались за тележку и старались не оступиться.
      К счастью, переправа закончилась благополучно. За мостом мы очутились во владениях Ивана с Ярудея.
      Старый охотник удивился нашему появлению не меньше всех прочих северян. Угощая славной ухой, рассказывал о своем житье-бытье в одиночестве.
      “Жена меня бросила, вот и уехал я сюда, живу отшельником. От нечего делать развожу рыбу да дичь промышляю. Сейчас, правда, отпуск у меня, так дома сижу. А то бы не застали здесь”.
      “А почему вы не поедете куда-нибудь отдохнуть?” - спросил Павел.
      “Зачем мне куда-то ехать. Мне и здесь неплохо живется, подальше от глаз людских. Как попадаю в города, сразу вспоминаю жену. А здесь, в глуши, все забывается за рыбалкой и охотой”.
      Иван был богачом по сравнению с другими обитателями насыпи. Он имел моторную дрезину, моторную лодку. Его владения простирались на семнадцать километров от дома в сторону Енисея.
      На дрезине он довез нас до конца своей земли. Дальше шла река, над которой опять висели рельсы. Быки, вплотную подходящие к берегам, осели, стальная магистраль выгнулась радугой над водой. До нее было метров двадцать.
      “Боюсь катиться по этой дуге”, - проговорил Иван. Натяжка у рельсов такая, что в любой момент могут лопнуть.
      Нам не оставалось ничего делать, как снова оседлывать рельсы. Иван дал нам несколько досок. Связав их между собой, мы сложили на них всю поклажу, прикрепили ее к платформе и поползли. Мы с Сережей Вилковым - впереди. Продвинемся на пять метров, потихоньку подтянем платформу веревками к себе. Так  преодолели еще одну преграду, пожалуй, самую опасную на пути.

      Кики-аки ведет вперед

      В Красноселькупе нам сказали: “Вы никогда сами не сможете попасть в верховья реки Туру-хан”.
      По ней мы хотела сплавиться до Туруханска, а оттуда уже перебраться в Норильск.
      Вся беда была в том, что сразу несколько речек брали свое начало на одном и том же возвышении. И сначала все бежали к Енисею, но один только Турухан впадал в него. Остальные поворачивали и  возвращались к Красноселькупу.
      Но нашелся проводник. Охотнице, селькупке Кики-Аки, которой уже стукнуло 68 лет, требовалось навестить брата, жившего в верховьях Турухана.
      Влившаяся в нашу экспедицию Кики-Аки сначала повела все по той же насыпи. Мы шагали по ней еще два дня. На одном из привалов я сказал ребятам: “Пойду, поохочусь. Что-нибудь подстрелю на ужин”.
      Сошел с насыпи и осторожно стал пробираться к ближайшему озерку, над которым взмывали в небо серые гуси. Но они заметили меня, перелетели на другое озерко. Преследуя их, я не заметил, как оказался далеко от насыпи и потерял ее из виду. Повалил мокрый снег. Он идет почти каждую ночь. Начинается часа в три и перестает утром.
      Двенадцатью патронами я подбил нескольких гусей и с увесистой добычей не знал, в какую сторону идти к нашей стоянке.
      Подать сигнал было нечем, нет патронов. Да если бы они и были, все равно Павлик с Сергеем уже наверняка спят. Если бы и услышали выстрелы, не догадались бы, что я заблудился и зову их на помощь.
      Я кружил от одного озера к другому, а их здесь огромное количество, в поисках насыпи. Уже под утро, когда начали подавать первые робкие писки пуночки, наткнулся на возвышенном берегу какой-то безымянной речушки, связывающей два озера, на деревянный двухметровый крест. Надпись на нем была неразборчива: годы и погода стерли ее. Я вспомнил особенности захоронения. Если встать лицом к надписи на кресте, то перед тобой будет восток, позади запад, а перекладина креста покажет север и юг.
      Стоя возле этого своеобразного компаса, я начал вспоминать, что мы шли по насыпи на северо-восток. А когда я отправился охотиться, то взял влево и за все время охоты ни разу не пересек старую железную дорогу. Крест помог мне вычислить, куда идти. Часа через два я набрел на насыпь и добрался наконец-то до палатки.
      Парни не спали всю ночь. Они искали меня близ насыпи, но не решались заходить далеко, чтобы самим не заблудиться. У Кики-Аки, как назло, что-то случилось с ружьем. Она ни разу не смогла выстрелить.
      Вскоре насыпь кончилась. Мы снова пошли по лесотундре, катя велосипеды. Кики-Аки посмеивалась: “Бросьте вы этот хлам. Он только мешает”.
      Каждый вечер старая селькупка располагалась на ночлег прямо на голой земле возле костра. Мы же залезали в палатку, в спальники. И она снова подкалывала нас: “На печке дома вам надо лежать, а не по тундре путешествовать. Вы бы еще двухспальные кровати с собой взяли”.
      Однажды мы решили последовать ее примеру и заночевать у костра. Совершенно не выспались, потому что с одной стороны поджаривались, с другой стороны брал холод. Наворочавшись вдосталь, на следующую ночь мы опять разбили палатку и залезли в спальные мешки.
      Каки-Аки - самый настоящий снайпер. Из нашего ружья она без промаха била по любой мишени. Благодаря ей, мы имеем богатейший стол из различной дичи.
      К Турухану она вела нас неделю. Когда вышли к реке, тепло попрощалась с нами и пошла одна к своему брату, жившему, наподобие отшельника, в зимовье в самых верховьях реки.
      Два дня мы рубили из сухих деревьев плот. Приспособили к нему два весла - спереди и сзади. И поплыли к Енисею.
      Редко приставали к берегу. Во время одной из стоянок нам сказочно повезло. Нашли самую настоящую печку-буржуйку, набрали дров. Пыхтит наш пароход по реке, отмахивает за сутки километров по пятьдесят-шестьдесят.
      Мы вспоминаем, что и Глебу Травину приходилось пользоваться водным транспортом. Об этом рассказывали нам старожилы Севера. Большой участок своего арктического пути от Дудинки он преодолел на пароходе.
      Приближался Туруханск. Но перед самым финишем случилась беда. Плот налетел на какое-то подводное препятствие и развалился на две части. Два велосипеда утонули сразу же. Один, помятый бревнами, мы сумели спасти. Спасли и рюкзаки со снаряжением.
 

      Туруханск

      Мокрые, лишившиеся машин, мы стояли перед Туруханском. Нашли дорогу, потащились по ней. Навстречу попался старичок на телеге. “Куда металлолом несете? - спросил он у нас, показывая на велосипед. - Отдали бы мне на запчасти. Внукам надо подремонтировать энти коляски”.
      Мы отдали ему последнего нашего друга без сожаления. Потому что из более чем трех тысяч километров, пройденных до Туруханска, только тысячу ехали на них. А весь остальной путь было наоборот.
      В Норильск прилетели самолетом, потому что там нас ждал один из членов штаба велопробега. Больше двадцати дней мы не могли дать в Находку ни одной весточки, и нас прибыли разыскивать друзья. Но их опасения оказались напрасными, как и скепсис многих туристов в северных городах, с которыми мы знакомились по пути. “На велосипедах вы не пройдете по тундре”, - говорили они. Мы проехали, прошли, протащили на себе три машины почти до самого Енисея.